Три — белобрысый. В плечо. Он вскрикнул, вцепился в простреленное плечо, выронил свой маленький пистолет. Тот проскользил по кирпичам и остановился у стены.

И надо отдать белобрысому должное. В отличие от двух его дружков, которые больше никогда и никуда не побегут по объективным причинам, у этого несостоявшегося убийцы всё в порядке с соображалкой. Он не стал играть в героя. Развернулся и побежал. К калитке, на улицу, прочь.

Правда, очень быстро этот его бег закончился. Потому что Рекс.

Шестьдесят килограммов немецкого дога рванулись с места как торпеда. Я даже не дал команды — пёс сам решил. Увидел бегущего человека, который секунду назад был частью группы, стрелявшей в его хозяина, — и решил.

Прыжок. Мощный, тяжёлый. Рекс обрушился на белобрысого сзади, сбил с ног. Тот упал лицом вниз, а немецкий дог навалился сверху и вцепился зубами в здоровое плечо. Впрочем, здоровым его можно было назвать ещё секунду назад. А сейчас о целостности плеча можно забыть.

Белобрысый заорал. От боли, от страха — там такой коктейль, что любого отправит в эмоциональный нокаут. Плюс ещё и этот сюрреалистический ужас. Собака у меня, мягко скажем, не маленькая.

А я медленно шёл к белобрысому, чувствуя внезапно вернувшуюся боль в раненой ноге. Вроде бы восстановление прошло хорошо, но сейчас боль вернулась, и я ощутимо хромал. Чёрт его знает, что это — может, фантомные боли, может, ещё что-то. Но сейчас некогда с этим разбираться. Это на потом.

Я медленно подошёл к Рексу с белобрысым. А потом…

— СДОХНИ, ТВАРЬ!

Женский голос. Высокий, сорванный, истеричный.

Я обернулся.

Та самая санитарка. Она стояла у стены, и в руках у неё был пистолет. Тот самый маленький чёрный Кольт 1903, который выронил белобрысый. Она его подобрала. Пока я смотрел на Рекса — шагнула, наклонилась, подняла.

Руки тряслись. Ствол ходил ходуном. Пальцы давили на спуск. Ничего. Она давила снова. Снова ничего. Ещё раз. И ещё.

Предохранитель. Кольт 1903 стоял на предохранителе.

Она не знала. Она никогда в жизни не держала оружие. Она просто схватила эту штуку и давила на всё, что попадалось под палец.

Я убрал свой Кольт в кобуру. Медленно. Демонстративно.

Подошёл к ней. Три шага. Она всё ещё давила на спуск, и глаза у неё были такие, что я на секунду — на одну короткую секунду — увидел не пожилую польскую санитарку, а мать. Мать, у которой убили сына.

Я узнал этот взгляд. Видел его раньше. В другой жизни, в другой стране.

Взял пистолет из её рук. Она не сопротивлялась — пальцы разжались сами, как будто из них вынули все кости.

— Вот тут предохранитель, пани, — сказал я тихо. — В следующий раз, когда захотите кого-то убить — снимите сначала.