— И в-третьих, мистер Фуллер, — сказала она, и тут голос её стал особенно ровным, что у Милицы всегда означало высшую степень негодования. — Миссис Паттинсон.

— Что случилось?

— Пришла. В субботу. С пирогом. С Дороти.

Я мог себе это представить. Миссис Паттинсон приходила примерно раз в две недели, с очередным пирогом и племянницей Дороти, в надежде, что холостой федеральный агент наконец оценит кулинарные и прочие достоинства девушки. До сих пор между Дороти и мной стояла моя занятость и мой характер. Теперь между Дороти и мной встал Рекс.

— Мирко открыл дверь, — сказала Милица. — Этот негодяй выскочил. Мимо Мирко, мимо меня. Прямо к ним. Дороти на крыльце, в шляпке, в перчатках, с улыбкой, всё как положено. А тут из двери вот это! — Милица кивнула на Рекса. — И прямо к ней. Нос — вот сюда. — Она показала куда-то в район бедра. — Дороти завизжала. Визг стоял, мистер Фуллер, как на пожаре. Миссис Паттинсон от визга уронила пирог. На крыльцо. Блюдо не разбилось, потому что блюдо жестяное, но пирог — вывалился. На ступеньку. А этот — подошёл и съел. При них. На глазах. Дороти всё ещё визжала, а он уже доел. И облизнулся.

Я представил себе эту картину: крыльцо, Мирко в дверях, Рекс на ступеньке, раздавленный пирог на жестяном блюде, Дороти Паттинсон в перчатках и шляпке, хватающая ртом воздух, и миссис Паттинсон, которая видит, как дело её жизни — выдать племянницу за приличного мужчину — рушится под лапами немецкого дога, пожирающего черничный пирог. Мне было одновременно неловко и смешно, и неловкость, к слову, была скорее формальной, потому что миссис Паттинсон с её сватовством давно стояла у меня поперёк горла.

— Теперь миссис Паттинсон говорит всему кварталу, что у вас в доме бешеное животное и какой-то иностранный мальчишка, а самого хозяина нет, и что она будет жаловаться кому-то, я не запомнила кому. Шерифу или сентатору. Она говорила быстро и громко, а я при ней вытирала крыльцо. Блюдо я помыла и вернула. Она блюдо взяла, но посмотрела так, как будто я ей не блюдо вернула, а оскорбление нанесла.

— Милица, — сказал я, — спасибо. Я поговорю с миссис Паттинсон.

— Поговорите, — кивнула она.

Помолчала. Убрала чашки. Вытерла стол. И уже на пороге кухни, спиной ко мне, сказала негромко:

— Я ему лежанку сшила мистер Фуллер, из старых простыней, одеял и ваты. Теперь только в ней и спит. Даже про диван в гостинной забыл

Вот так. Хвостатый диктатор и тиран, ванный сибарит, пожиратель холодильников и черничных пирогов, — а она ему лежанку сшила. Из старых простыней, одеял и ваты. Руками. Потому что впереди зима и зверюга может начать мёрзнуть, и Милица, при всём своём сербском темпераменте, не могла этого допустить.