— Рассказывайте, — сказал я.

— Рассказывать? — переспросила Милица так, как будто я попросил её перечислить все грехи мироздания, начиная с сотворения мира. — Рассказывать, мистер Фуллер, я буду долго. Садитесь.

Она поставила на плиту кофейник, и пока кофе закипал, по-сербски, в медной джезве, с той пенкой, которая, если верить Милице, является единственным критерием правильно сваренного кофе, я сел за кухонный стол и приготовился. Рекс лежал у порога, перегородив проход своими ста пятьюдесятью фунтами так, что Милица каждый раз, проходя от плиты к столу, вынуждена была перешагивать через него, и каждый раз при этом бормотала что-то по-сербски, от чего Рекс не шевелился вообще, потому что, как я уже давно заметил, сербский язык действовал на него как колыбельная. Во всяком случае когда я был рядом.

Из кухни выглянул Мирко. Он жил в доме всю неделю, я попросил его остаться с псом, пока буду в Вашингтоне. Всё-таки Милица явно не подходила на роль человека который будет выгуливать дога миссис Билл, или уже моего, тут я немного сомневался.

Хотя выгуливать неправилльное слово. Учитывая царственную стать Рекса Мирко его скорее сопровождал, выполянл роль свиты при его собачьем Величестве.

Милица разлила кофе и начала.

— Во-первых, — сказала она, и «во-первых» прозвучало с той нумерованной чёткостью, которая не предвещала ничего хорошего. — Ледник.

— Frigidaire? Холодильник?

— Ледник, — повторила она с тем упорством, с которым называла кофе по-турецки кофе по-сербски: техника могла называться как угодно, но для Милицы холодная коробка, в которой хранится еда, была и оставалась ледником. — Он его открыл, мистер Фуллер. Лапой. Я сама видела, как он это делает: подходит, поддевает ручку снизу и тянет. Как человек. Только человек потом закрывает, а этот нет, потому что зачем закрывать, если можно не закрывать.

— Когда?

— В среду. Прихожу утром, а дверца нараспашку, и на полу кости от курицы, которую я оставила на ужин, вернее их остатки, что нашему телёнку какая-то курица, половина масла, половина ветчины и ни одного яйца. Восемь яиц, мистер Фуллер. Восемь. Со скорлупой.

Я посмотрел на Рекса. Рекс лежал с закрытыми глазами и дышал ровно, как человек, которого вся эта история не касается.

— Я потом целый день ждала, что ему станет плохо, — продолжила Милица. — Не стало. Этому не станет. У него желудок, как у лошади, только лошадь хотя бы яйца со скорлупой не ест.

Холодильник Frigidaire G-17, к слову, стоил семьсот двадцать долларов — полугодовая зарплата рабочего на Dodge Main, полуторагодовая зарплата Милицы. Я понимал, почему для неё это было не просто «собака залезла в холодильник», а святотатство: вещь, которая стоит дороже дома, в котором живёт её семья в Хэмтрамке, была обращена в персональную кормушку для животного, и животное при этом не испытывало ни малейших угрызений совести, если, конечно, у немецких догов бывают угрызения совести, в чём я лично сомневался.