— Хорошо, — сказала я. — Оставайся. Но это просто прогулка.
— Просто прогулка, — повторил он.
Я допила кофе, показала ему бутик — новую коллекцию, витрину, подсобку, где я проводила большую часть времени. Он слушал внимательно, задавал вопросы, восхищался тем, как я всё организовала. И ни разу — ни разу — не попытался ко мне прикоснуться, хотя я видела, чего ему это стоит.
Потом мы вышли на улицу. Воздух после дождя был свежим и прозрачным. Мы шли по набережной, и я показывала ему свой Питер: вот здесь я люблю пить кофе по утрам, вот этот мост особенно красивый на закате, вот здесь Вера кормит уток. Он слушал и кивал, и молчал, и был рядом — просто рядом, не вторгаясь, не ломая.
И в какой-то момент я поняла, что больше не боюсь.
Он действительно изменился. Или, может быть, он всегда был таким, но я не видела этого за его доминированием. Может быть, ему просто нужен был шанс.
Мы дошли до Летнего сада и сели на скамейку. Ветра не было, солнце мягко грело лицо. Я закрыла глаза и вдохнула влажный питерский воздух. А когда открыла, он смотрел на меня.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— За что?
— За то, что не прогнала.
Я промолчала. Но внутри что-то окончательно отпустило. Я перестала держать оборону. Хотя бы на этот час. Хотя бы на этот день.
— Ты когда уезжаешь? — спросила я.
— Сегодня вечером. Поезд в восемь.
— Тогда у нас есть ещё пара часов. Я хочу показать тебе Верин садик.
Он улыбнулся. И мы пошли дальше — двое людей, которые когда-то были мужем и женой, а теперь просто учились быть рядом. Без игр. Без давления. Без прошлого, которое всё ещё болело, но уже не жгло.
И это было началом.
Поезд тронулся, и Питер поплыл за окном — серый, мокрый, прекрасный. Я сидел у окна, откинувшись на спинку кресла, и смотрел, как мелькают крыши, мосты, огни фонарей. В груди было тепло. Тихо. Так, как не было уже много лет.
Я провёл с ней целый день. Без ссор, без напряжённых пауз, без её ледяного взгляда. Она показала мне свой бутик, свою набережную, свой садик, где Вера кормит уток. Она не прогнала меня. Она разрешила мне быть рядом.
И в конце, когда мы стояли на перроне, она смотрела на меня не как на врага. Не как на бывшего мужа, которого нужно терпеть ради дочери. Она смотрела на меня, как раньше — до того, как всё рухнуло. С теплом. С интересом. С чем-то, что я боялся назвать надеждой.
Я закрыл глаза и откинулся на подголовник. Перед глазами встала картинка: она стоит в бутике, с манекеном в руках, в этом своём бежевом платье, и лицо у неё растерянное, но не злое. «Ты с ума сошёл?» — спросила она. А потом: «Кофе будешь?»