«Я жалею, что ты не сделала аборт».
Я помнил, как сказал это. Помнил её лицо в тот момент. Помнил, как она побледнела, как схватилась за живот — инстинктивно, защищая ребёнка от меня. От меня — мужа, который должен был её оберегать. С того дня я возненавидел себя. И продолжал ненавидеть все три года, пока она строила новую жизнь без меня.
Я сел на скамейку, на которой мы только что разговаривали, и достал телефон. Нужно было набрать мать. Предупредить, что я видел Веру. Что я хочу быть частью её жизни. Мать обрадуется — она все эти годы тайком присылала мне фотографии внучки, надеясь, что я одумаюсь. Одумался. Поздно, но одумался.
Телефон пискнул входящим сообщением. Лена.
«Ну что? Как всё прошло?»
Я набрал коротко: «Нормально. Она разрешила видеться. Завтра снова приду».
Лена ответила сразу: «Кира сказала — условия жёсткие. Не нарушай».
Не нарушу. Я не имел права нарушать. Один прокол — и меня вычеркнут из жизни Веры навсегда. Кира ясно дала это понять. Но, чёрт возьми, я не собирался останавливаться на достигнутом.
Потому что, помимо дочери, я хотел вернуть ещё кое-что. Вернее, кое-кого.
Я хотел её. С первой секунды, как увидел в том коридоре. Хотел так, что сводило зубы. И дело было не только в старых чувствах — хотя и они никуда не делись, сколько бы я ни убеждал себя в обратном. Дело было в том, что между нами всегда было нечто большее, чем любовь. Это была игра. Власть. Подчинение. Страсть на грани боли и удовольствия, которую мы оба помнили слишком хорошо.
Она сказала: «Никаких игр больше не будет». Она солгала. Я видел это по её глазам. Она сама хотела, чтобы игры продолжились, — но боялась. Боялась снова довериться мне. Боялась, что я опять её растопчу.
И правильно боялась. Я дал ей для этого все основания.
Но теперь всё будет иначе. Я не растопчу. Я завоюю. Не силой — силой я уже пробовал, и это разрушило нас. Медленно. Терпеливо. Шаг за шагом. Сначала Вера, потом — её мать. Я докажу, что изменился. Что я могу быть рядом, не ломая. Что я могу быть отцом. А потом... потом я верну и всё остальное.
Я поднялся со скамейки и пошёл к машине. В голове уже зрел план. Никаких внезапных визитов — она ясно сказала. Но она не запретила мне быть внимательным. Не запретила дарить подарки. Не запретила показывать Вере, что её отец не пустое место, а человек, который хочет быть частью её жизни.
В машине я набрал номер матери. Она ответила почти мгновенно, будто ждала звонка.
— Дима? Что случилось?
— Я видел её, мам. Веру. И Киру.
В трубке повисла пауза. Потом мать тихо, осторожно спросила: