И сейчас она изо всех сил пыталась смоделировать конкретное эмоциональное состояние – спокойствие – и направить Тоби на нужный путь. Она пыталась сохранять спокойствие, когда Тоби закатывал истерики, сохранять спокойствие, когда у него проявлялись ужасающие симптомы неофобии, сохранять спокойствие, когда блюда, которые она каждый день готовила по несколько часов, неизбежно отвергались. Особенно тяжело было видеть, как Тоби отказывается от еды, хотя неделю назад ел то же самое с удовольствием, – казалось, он делает это нарочно, вселяя в Элизабет надежды только для того, чтобы потом их растоптать. Когда он разбрасывал по полу еду, которая раньше его устраивала, или когда Элизабет наклонялась обнять его, а он бил ее по лицу, или когда она говорила: «Я люблю тебя», а он кричал: «Нет!» – все это выглядело как издевательство. Трудно было отделаться от ощущения, что Тоби вытворяет все это намеренно, что это своего рода газлайтинг, чтобы задеть и унизить ее. Но она изо всех сил старалась не слушать свой внутренний голос, потому что знала, что у всех родителей в состоянии депрессии есть общая черта (согласно Корниш и др., 2006): они усматривают в плохом поведении своих детей тайный смысл, воспринимая это поведение через мрачную призму свойственных депрессии «когнитивных искажений», – и поэтому даже простая мысль «Он делает это нарочно» была первым шагом на очень опасном пути.

Итак, спокойствие прежде всего.

Она спокойно съела еще риса. Она спокойно сказала:

– Ты же видишь, что мама не кидается едой, правда?

Тоби посмотрел на пол. Казалось, он совершенно искренне удивился, обнаружив там такой беспорядок. Он указал туда пальцем и сказал:

– Маконы?

Слова длиннее трех слогов ему не давались. Кроме того, у него была привычка произносить большинство предложений, даже повествовательных, с вопросительной интонацией.

Элизабет спросила:

– Хочешь макароны?

– Где? – сказал он, пожимая плечами, как будто понятия не имел, куда делась его еда, как будто к двум годам у него до сих пор не сформировалось не только понимание элементарных причинно-следственных связей и принципов взаимодействия объектов, но и способность к индуктивному мышлению (прекрасно все сформировалось, согласно Шульц и др., 2007).

– У меня остались макароны, – сказала Элизабет. – Хочешь поесть с моей тарелки?

– Да, – сказал Тоби и глубокомысленно кивнул, как будто это был отличный компромисс.

Она поставила перед ним свою тарелку и напомнила ему одно из основных правил поведения за столом: он может есть то, что захочет, но должен попробовать хотя бы по ложечке от всего. Она понимала, что он сразу же выберет макароны, но еще понимала, что важно не запихивать в него полезные блюда вместо вечных макарон, что (согласно Дови и др., 2008) старое доброе «Ешь овощи!» зачастую приводит как раз к обратным последствиям и заставляет детей их ненавидеть. Кроме того, она понимала, что не может давать Тоби макароны в качестве вознаграждения за поедание овощей, потому что тогда он начнет думать: «Наверное, я не люблю овощи, если мне нужно вознаграждение за то, что я их ем», – типичное проявление эффекта сверхоправдания (см. Леппер, Грин, 1978).