Я ощущал это всеми органами чувств: запах ладана и разложения, исходивший от страниц, усиливался; гортанные песнопения из подвала звучали громче; а однажды вечером — впрочем, понятия дня и ночи давно слились для меня в одну серую, вязкую бесконечность — я отчётливо услышал за спиной тихий, влажный, шлёпающий шаг, какой могла бы издавать босая ступня, ступающая по камню. Я обернулся, вскрикнул, опрокинул лампу — и в наступившей на миг кромешной тьме увидел, как тени в углах шевельнулись одновременно, все разом, устремившись к центру комнаты, ко мне, к манускрипту, лежавшему распахнутым на странице с заголовком, который я перевёл лишь наполовину: «О пресуществлении плоти и отверзании врат чрез слияние с…»
Наутро — если только это было утро, ибо серый свет за окнами напоминал скорее те сумерки, что царят на проклятой равнине, — я обнаружил, что страница, на которой оборвался мой перевод, залита чернилами так, что разобрать последнее слово не представлялось возможным. Но я знал его. Оно пульсировало в моём сознании в такт биению подземного сердца, и тени в углах, казалось, шептали его, растягивая гласные в долгом, шипящем выдохе, когда я приблизился к ним слишком близко.
И всё же, несмотря на нарастающий ужас, я продолжал читать. Спустя несколько дней углублённого штудирования координаты обнаружились на сто тридцать седьмой странице манускрипта — той самой, что была испещрена наиболее сложными из всех неевклидовых диаграмм и вдобавок покрыта слоем бурой, шелушащейся субстанции, которую я поначалу принял за плесень, но впоследствии, вооружившись химическим анализом, вынужден был идентифицировать как человеческую кровь, высохшую много столетий назад. Цифры, выписанные знакомым уже угловатым почерком, сопровождались схематической картой, изображавшей участок североамериканского континента, искажённый в пропорциях столь причудливо, что поначалу я не узнал очертаний Невады. Лишь сопоставив указанные градусы широты и долготы с современными картографическими данными, я осознал, что место, отмеченное алым кружком с вписанным в него многолучевым знаком, находится в самом сердце Великой Пустыни, в районе, который даже индейские племена шошонов и пайютов издревле обходили стороной, именуя его «землёй, где камни говорят шёпотом, а тени не принадлежат ни людям, ни зверям».
Решение отправиться в экспедицию вызрело не сразу. Вернее, оно вызрело мгновенно, в тот самый миг, когда я осознал значение координат, но рассудок ещё сопротивлялся, выставляя хлипкие баррикады доводов против лавины иррационального влечения. Я говорил себе, что должен проверить подлинность манускрипта; что долг учёного требует подтвердить или опровергнуть существование упомянутого в тексте «храма Предвечных»; что археологическая ценность находки может оказаться колоссальной. Но где-то в глубине души, в том тёмном и древнем её уголке, где продолжал звучать ритмичный гул из моих снов, я знал истинную причину. Манускрипт звал меня, и я не мог не откликнуться — так железные опилки не могут не устремиться к магниту, так мотылёк не может не лететь на пламя, даже чуя запах собственных тлеющих крыльев.