Тьма, наступившая вслед за этим, не была отсутствием света. Она была присутствием — плотным, осязаемым, живым. Она втекла в комнату через все щели, через все поры реальности, и вместе с нею пришёл звук, слышанный мною впервые на серой равнине под чёрным небом: низкий, ритмичный, пульсирующий гул, похожий на биение гигантского сердца или на дыхание огромного, дремлющего в недрах земли организма. Он наполнил собою пространство, проник в мои уши, в мои кости, в каждую клетку моего тела, и я ощутил, как моё сознание, моё «я», всё то, что я привык считать Эдвардом Торном, медленно растворяется в этом звуке, как крупинка соли растворяется в океане.