Свеча на письменном столе догорала. Я не знал, сколько времени минуло с того мгновения, когда я осознал себя очередным звеном бесконечной цепи, и не пытался подсчитать — само понятие длительности утратило смысл, растворившись в вязкой, густеющей с каждым ударом пульса атмосфере кабинета. За окнами не было ни дня, ни ночи — лишь сплошная, беспросветная чернота, проступавшая сквозь стёкла, как если бы дом на Салтонстолл-стрит более не принадлежал Аркхему, а парил в той самой бездне, что лежит за гранью звёзд. Я не испытывал страха. Страх остался где-то позади, в одной из предыдущих итераций моего существования, и теперь его место заняла тупая, свинцовая покорность, какая, должно быть, охватывает мотылька в последний миг перед тем, как пламя касается его крыльев.
На столе передо мной лежал дневник — толстая тетрадь в кожаном переплёте, исписанная моим почерком на сотнях страниц. Когда-то я вёл его как научный журнал, фиксируя этапы расшифровки манускрипта; затем он превратился в исповедь, в хаотический поток наблюдений и страхов; теперь же ему предстояло стать эпитафией. Я взял перо — обыкновенное стальное перо, не подававшее признаков той противоестественной жизни, какой жили строки, выводимые мною ранее, — и, придвинув свечу ближе, начал писать. Почерк мой был твёрд и разборчив, ибо рука более не дрожала, а рассудок, пусть и надтреснутый, обрёл ту неестественную, кристальную ясность, какая нисходит на человека лишь однажды — на самом пороге окончательного распада.
Я писал о том, что узнал. О манускрипте, переплетённом в человеческую кожу, присланном из Карстерс-холла. О снах, в которых я стоял на серой равнине под чёрным небом, внимая пульсу исполинского сердца. О храме в невадской пустыне, о барельефах с многоглазыми формами, о саркофаге, сочившемся дымящейся тьмой, и о том, что пробудилось во мне при прикосновении к нему. Я писал о круге — о бесконечном, замкнутом круге, в котором я был не первой и не последней жертвой, но лишь одной из бесчисленных копий, порождённых для того, чтобы смотреть, видеть и тем самым поддерживать контакт между мирами. Я писал не для себя — для того, кто однажды, быть может, через годы или столетия, найдёт этот дневник в заброшенном доме и, движимый губительным любопытством, присущим всем искателям запретного знания, захочет повторить мой путь. К нему, к этому неведомому преемнику, и были обращены мои последние строки:
«Остановись. Какие бы тени ни преследовали тебя, какая бы жажда истины ни сжигала твою душу, не ищи манускрипт. Не бери его в руки. Не читай ни единого слова. Ибо то, что ты примешь за путь к знанию, есть лишь петля, затягивающаяся всё туже, и каждый шаг, который ты сочтёшь своим собственным, уже был совершён до тебя бессчётное множество раз. Беги. Беги, пока ещё можешь, пока границы твоего „я“ не истончились настолько, чтобы сквозь них проступило то, чему нет имени ни на одном языке живых. Я, Эдвард Торн, профессор археологии, или тот, кто носил это имя в данной итерации, заклинаю тебя всем, что ещё способно вызвать в тебе трепет: сожги эти записи и забудь, что ты их читал».