На третью ночь Финч умер.
Мы разбили лагерь у входа в ущелье, которое, судя по координатам, должно было вести к подземному храму. Скалы здесь смыкались над головой, образуя подобие циклопического коридора, и лунный свет, просачиваясь сквозь расселину, рисовал на каменных стенах узоры, до жути напоминавшие те самые неевклидовы диаграммы, что преследовали меня в кабинете и во снах. Я уснул первым, утомлённый дневным переходом, но посреди ночи меня разбудил звук — не крик, не стон, но долгий, свистящий выдох, похожий на звук воздуха, выходящего из проколотого кузнечного меха. Вскочив, я увидел Финча: он лежал на спине в нескольких ярдах от костра, раскинув руки, и его лицо, обращённое к чёрному небу с россыпью равнодушных звёзд, было искажено выражением такого беспредельного, такого абсолютного ужаса, что я, повидавший на своём веку немало покойников, отшатнулся и едва не лишился чувств.
На теле не было ни единой раны. Ни царапины, ни синяка, ни следа укуса — ничего, что могло бы объяснить смерть. Одежда оставалась нетронутой, походный револьвер лежал рядом, даже не вынутый из кобуры. Но лицо — лицо было маской чистейшего, дистиллированного страха, той его квинтэссенции, какую не способен вызвать ни один земной хищник, ни одна мыслимая угроза. Глаза, широко распахнутые, остекленевшие, были устремлены не вверх, к небу, а куда-то вглубь себя, словно в последний миг своей жизни Маркус Финч увидел нечто, что находилось не вовне, а внутри его собственного рассудка, и это нечто было настолько чудовищно, что душа предпочла разорвать связь с телом, лишь бы не созерцать его более.
Я похоронил его там же, под грудой камней, наспех сложенной в подобие могильного холмика. Священника не было, молитв я не читал — слова застревали в горле, ибо любое обращение к Богу в этом проклятом месте казалось кощунством, насмешкой над самим понятием божественного милосердия. Оставшись один, я должен был бы, по логике здравого смысла, немедленно повернуть назад, вернуться в Аркхем, предать манускрипт огню и постараться забыть всё, что со мной произошло, как забывают дурной сон. Но здравый смысл более не управлял моими поступками. Им управляла книга, покоившаяся в свинцовом кофре, и голос — тот самый беззвучный, вкрадчивый голос, что нашёптывал мне из углов кабинета, — теперь звучал в моей голове с отчётливостью трубного гласа, заглушая и страх, и скорбь, и доводы рассудка.
Вход в подземный храм обнаружился именно там, где указывал манускрипт: в расселине, уходившей в глубь скального массива под углом, который, как мне показалось, был слегка острее, чем допускали законы перспективы. Протиснувшись в щель, я оказался в коридоре, чьи стены были сложены из глыб чёрного базальта, подогнанных друг к другу с точностью, недоступной никакой из известных мне древних цивилизаций. На стенах не было трещин, не было следов извести или иного связующего раствора — казалось, каменные блоки сплавились воедино под воздействием чудовищного жара или, быть может, вовсе не разделялись никогда, будучи исторгнутыми из недр земли в виде единой, монолитной структуры.