Моим единственным спутником стал Маркус Финч — ассистент, проработавший со мной на кафедре археологии без малого пятнадцать лет. Сухой, педантичный старик с лицом аскета и глазами, выцветшими от многолетнего чтения клинописных табличек, он был, пожалуй, единственным человеком в Аркхеме, кому я мог довериться, не опасаясь немедленного помещения в лечебницу для душевнобольных. Я не посвятил его в детали — лишь сообщил, что напал на след ранее неизвестной доисторической культуры, и Финч, привыкший к моим эксцентричным изысканиям, без лишних вопросов собрал походный саквояж и занял место в арендованном автомобиле. Манускрипт я, разумеется, взял с собой — он покоился в обитом свинцом кофре на заднем сиденье, и всю дорогу до Невады меня не покидало отвратительное ощущение, что фолиант не просто лежит там, но ждёт, следит, прислушивается к каждому повороту колеса, к каждому слову, произнесённому в салоне.

Пустыня встретила нас безмолвием, какое редко случается даже в самых глухих уголках земли. Это было не просто отсутствие звуков, но активное, почти агрессивное безмолвие — тишина, давившая на барабанные перепонки, заползавшая в уши липкой ватой, заставлявшая кровь стучать в висках оглушительно громко.

Мы оставили автомобиль у последнего обитаемого форпоста — жалкой бензоколонки, где полусумасшедший старик-смотритель долго всматривался в наши лица, а затем, не проронив ни слова, перекрестился и запер дверь изнутри. Дальше — пешком, под палящим солнцем, которое здесь, на этой широте, казалось не просто небесным светилом, но чьим-то враждебным оком, пристально следящим за каждым нашим шагом по выжженной, спекшейся в стеклянную корку земле.

Финч начал проявлять признаки беспокойства на второй день пути. Старый археолог, закалённый десятками экспедиций в самые гиблые уголки планеты, никогда прежде не выказывал нервозности — но здесь, среди бескрайних солончаков и причудливых скальных формаций, напоминавших скрюченные пальцы великанов, он то и дело озирался через плечо, бормотал что-то себе под нос и однажды, когда мы устраивали привал в тени гигантского месы, внезапно спросил меня шёпотом, замечал ли я, что наше эхо возвращается с задержкой на долю секунды дольше, чем положено по законам акустики. Я не ответил, сделав вид, что поглощён сверкой координат с картой, но в груди у меня похолодело, ибо я замечал. Более того, я замечал, что эхо, возвращаясь, звучит немного иначе — будто неведомый насмешник в скалах передразнивает нас, чуть искажая тембр, добавляя в слова гортанные, булькающие обертоны, каких не способна произвести человеческая гортань.