Но вскоре кошмар перестал ограничиваться сновидениями. Он начал просачиваться в реальность — тонкими, едва заметными ручейками, поначалу легко объяснимыми усталостью и перенапряжением глаз. Я замечал, что предметы в кабинете слегка смещаются. Чернильница, оставленная на левом углу стола, к утру оказывалась на правом; стопка книг, аккуратно сложенная мною накануне, была развёрнута корешком к стене; перо, брошенное в лоток, покоилось на раскрытой странице, и остриё его указывало на один из тех самых неевклидовых чертежей, точно приглашая продолжить прерванное занятие. Я пытался убедить себя, что сам передвигал эти вещи в приступах сомнамбулизма, но где-то глубоко внутри зрело отвратительное понимание: законы пространства, столь надёжные и незыблемые в обыденной жизни, начинали давать трещины в непосредственной близости от манускрипта.
Хуже обстояло дело с тенями.
В моём кабинете, освещаемом единственной керосиновой лампой, всегда хватало тёмных углов — старый особняк на Салтонстолл-стрит славился своей мрачной, почти готической архитектурой. Но теперь тени в этих углах приобрели новое качество. Они сгущались не там, где им надлежало находиться согласно законам оптики, и принимали очертания, не соответствовавшие предметам, их отбрасывавшим. Так, тень от книжного шкафа, падавшая на восточную стену, к трём часам пополуночи начинала напоминать фигуру — долговязую, сутулую, с неестественно вытянутыми конечностями, какие изображались на маргиналиях фолианта рядом с фигурками коленопреклонённых адептов. Тень от гардины, колыхавшаяся от сквозняка, временами складывалась в подобие того самого многогранника, что пульсировал в зените моего сновидения.
А однажды, в момент, когда я, обессиленный, уронил голову на руки, краем воспалённого зрения заметил, как тень от моего собственного тела на стене за моей спиной продолжает сидеть прямо, в то время как я согнулся в три погибели — и её голова, увенчанная подобием то ли короны, то ли гребня, медленно поворачивалась в мою сторону.
Мир утрачивал твёрдость. Пол под ногами, ещё недавно бывший надёжным паркетом из морёного дуба, теперь казался зыбким, словно поверхность болотной трясины, подёрнутой ряской. Стены кабинета будто дышали — я ловил себя на том, что не могу с уверенностью сказать, под каким углом они сходятся, и попытка определить расстояние до книжных полок приводила к головокружению, ибо цифры, которые я получал, всякий раз разнились, расходясь на дюймы, а то и на футы. Реальность истончалась, как ветхая ткань, и сквозь прорехи в ней проступало нечто — то ли та серая равнина, то ли нечто ещё более чуждое, не имеющее названия ни в одном человеческом языке.