В ту ночь я впервые увидел во сне циклопические руины на берегу маслянистого моря, над которым нависали незнакомые созвездия, и понял, что манускрипт более не нуждается в переводчике — он нашел своего адепта. А затем, спустя несколько дней, когда первоначальный шок несколько улёгся, сновидения переменились. Вместо руин на маслянистом море меня начал посещать иной, повторяющийся кошмар, единообразие которого пугало сильнее любых хаотических грёз.

То состояние, в которое я погружался, едва сомкнув воспалённые от бессонного чтения веки, и вовсе не походило на обычное забытьё. Это было не дремотное мелькание обрывочных образов, но перемещение — полное, всецелое, почти физически ощутимое — в пространство, чьи законы не имели ничего общего с привычной механикой бодрствования. Я оказывался там внезапно, без перехода, без характерного чувства засыпания; мгновение назад я разбирал клинописные глоссы, нанесённые на поля фолианта рукой безымянного комментатора, и вот уже стоял на равнине, простиравшейся во все стороны до самого горизонта, если только понятие горизонта вообще применимо к тому месту.

Равнина была абсолютно плоской, лишённой каких-либо ориентиров — ни холма, ни валуна, ни чахлого кустика, способного дать глазу точку опоры. Под ногами расстилалась субстанция, напоминавшая мелкий серый песок, перемешанный с пеплом, но при ходьбе она не разлеталась и не оставляла следов, словно поверхность эта была не вполне материальной, а лишь проекцией, тенью подлинной тверди, существующей где-то в иных измерениях. Воздух — если только то была воздушная среда — оставался абсолютно неподвижен; ни малейшее дуновение не касалось моего лица, и эта мёртвая, гнетущая неподвижность давила на барабанные перепонки сильнее самого яростного урагана.

Но подлинный ужас внушало небо. Оно было чёрным — не тёмно-синим, как в самую глухую земную ночь, не грозовым и не звёздным, но именно чёрным, цвета абсолютной пустоты, простиравшейся куполом бездонного обсидиана. И на этом куполе висели светила — тусклые, багрово-коричневые, с размытыми краями, напоминавшими гнилостные нимбы вокруг гаснущих углей. Они не мерцали и не испускали лучей; они просто присутствовали, неподвижные и зловещие, точно воспалённые глаза какого-то космического существа, взирающего на меня с непостижимой высоты.

Расположение их было чуждым всякой астрономии — ни намёка на привычные созвездия, ни следа знакомых с детства конфигураций Кассиопеи или Ориона. Взамен — хаотическая россыпь, складывавшаяся, стоило лишь прищуриться, в те самые геометрические фигуры из манускрипта: пятиугольники с ломаными гранями, трапеции, чьи вершины уходили куда-то за пределы восприятия, и главное — многолучевая звезда неправильной формы, пульсировавшая в зените в такт тому, что я через мгновение осознал и от чего внутренне похолодел.