Чернила, коричневые с зеленоватым отливом, сохранили пугающую яркость, а строки складывались в алфавит, который я не мог с уверенностью отнести ни к одной из известных письменных систем. Здесь угадывались элементы арамейского, следы протосанскрита, искаженные руны, напоминавшие футарк, и в то же время — нечто абсолютно чуждое, геометрически неправильные знаки, видеть которые было почти физически больно, ибо они отказывались подчиняться законам плоскости, извиваясь и перетекая друг в друга на границе восприятия.

Но подлинный ужас внушали диаграммы. Выполненные с педантичностью сумасшедшего математика, они изображали структуры, существование которых в трехмерном пространстве представлялось невозможным. Я видел треугольники, сумма углов которых, вопреки Евклидовым постулатам, превышала сто восемьдесят градусов; многогранники, грани которых одновременно являлись и внутренними, и внешними, создавая омерзительное ощущение вывернутого наизнанку пространства; спирали, уходящие в точку, которая, по всем канонам геометрии, должна была находиться на плоскости, но каким-то немыслимым образом проваливалась в глубину, затягивая взгляд в водоворот черноты, пульсировавшей на странице. Подписи к этим чертежам гласили о «вратах», «ключевых углах» и «порогах, за которыми время становится пространством, а пространство — сном». Там же впервые встречалось слово «Йог-Сотот», начертанное с той же каллиграфической тщательностью, и одно лишь его прочтение породило во мне безотчетную уверенность, что я совершил ошибку, произнеся это имя даже мысленно.

Культ, описанию ритуалов которого посвящался манускрипт, не имел аналогов в известной мне истории религий. Автор текста — если только можно назвать автором безымянного безумца, чей рассудок, должно быть, окончательно растворился в этих строках — утверждал, что его единоверцы поклонялись сущности, обитающей «за гранью сна и времени, в чертоге, воздвигнутом прежде, чем смерть научилась умирать».

Ритуалы, подробно описанные на страницах, требовали произнесения определенных звуковых последовательностей в точках пересечения неких «леев», под определенным углом наклона небесных тел, которые даже не были планетами нашей Солнечной системы. И каждый ритуал, каждая формула, каждый жест адепта сопровождались уже знакомыми мне и оттого еще более кошмарными диаграммами, изображавшими пространство, скомканное и разорванное, словно лист бумаги, сминаемый невидимой гигантской рукой.

Я не помню, когда именно ночное бдение переросло в одержимость. Кажется, первые несколько часов я лишь лихорадочно перелистывал страницы, сверяясь со словарями, делая пометки в блокноте, пытаясь найти ключ к расшифровке этого инфернального текста. Затем наступил момент, когда диаграммы перестали казаться мне плоскими изображениями — они обрели объем, глубину, начали пульсировать в такт биению моего сердца. Углы и грани выходили за пределы страницы, простираясь в пространство кабинета призрачными лучами, видимыми лишь краем глаза, уголками расширенных зрачков. Формулы, которые я поначалу принимал за каббалистические изыскания или алхимическую абракадабру, внезапно сложились в стройную, леденящую душу систему — математику нездешних сфер, где привычные аксиомы Евклида, Лобачевского и Римана оказывались лишь частными случаями, бледными тенями Истинных Законов.