Я поставил точку. Отложил перо. Перечитал написанное — и осознал с ледяной, бесстрастной ясностью, что слова мои бесполезны. Они уже были написаны прежде — теми, кто сидел в этом самом кресле до меня. И тот, кто будет сидеть в нём после, прочтёт их, испытает мимолётный укол страха, а затем всё равно потянется к манускрипту, потому что такова природа созданных для этого существ — мы не можем не искать, не можем не видеть, не можем не замыкать круг. Дневник был не предостережением, а очередным элементом ритуала, ещё одним витком спирали, уводящей в бездонное.
Я поднял взгляд и посмотрел в зеркало — старинное, в потускневшей серебряной раме, висевшее на противоположной стене кабинета с тех пор, как я себя помнил. Свеча отбрасывала на его поверхность колеблющийся золотистый отсвет, и в этом отсвете я увидел нечто, заставившее последние остатки моего человеческого существа содрогнуться в агонии. Из зеркала на меня смотрело не моё лицо. Вернее, оно было моим — в той же мере, в какой моим было лицо, которое я привык видеть каждое утро, бреясь перед лекциями в Мискатоникском университете, но теперь я видел его истинную сущность, скрытую под маской плоти.
Кожа приобрела сероватый, мертвенный оттенок, и по ней проступал узор из тончайших, переливающихся чешуек, ловивших свет свечи и отражавших его разложенным на спектры, каких не знает земная оптика. Глаза, глубоко запавшие, горели тем же фосфоресцирующим зеленоватым свечением, что и барельефы храма, и зрачки их были не круглыми, а многоугольными, словно вписанные в неевклидовы диаграммы. Рот, растянутый в улыбке, обнажал не зубы, а нечто, напоминавшее ряды подвижных костяных пластин, и улыбка эта была исполнена такой беспредельной, такой древней насмешки, что всякая мысль о сопротивлении умерла во мне окончательно.
Существо в зеркале знало меня. Знала меня. Было мною — тем, чем я был на самом деле, до того как мне были дарованы ложные воспоминания о детстве, университете, браке. И оно улыбалось, потому что помнило все мои попытки бороться, все мои жалкие ритуалы и отчаянные бегства, и знало, что сейчас, в этот самый миг, я наконец перестану цепляться за иллюзию и позволю свершиться тому, что свершалось уже бессчётное количество раз.
Я не отвёл взгляд. Я смотрел в глаза своего отражения — или, точнее, в глаза того, кто смотрел на меня сквозь толщу зеркального стекла, как смотрят сквозь окно, — и медленно, обречённо, почти с облегчением кивнул. Улыбка на чешуйчатом лице стала шире. Свеча на столе затрещала, пламя её колыхнулось, вытянулось в длинный, тонкий язычок и погасло, испустив напоследок струйку сизого, горьковатого дыма, свившегося в воздухе в ту самую многолучевую звезду, что преследовала меня с первой ночи.