Воздух здесь был холодным и спёртым, но не затхлым — он имел привкус, какой бывает в комнате, где долго хранили старые книги, смешанный с едва уловимым металлическим оттенком, напоминавшим запах крови. Масляный фонарь, взятый мною из снаряжения, горел неровно, пламя колебалось и временами начинало коптить, хотя сквозняка я не ощущал. Но свет его был достаточен, чтобы разглядеть барельефы, покрывавшие стены от пола до самого потолка, терявшегося в густом мраке на высоте, которую я не мог определить.

И тогда я увидел их — те формы, те кошмарные, немыслимые конфигурации, которые по сей день преследуют мои ночи и, боюсь, будут преследовать мою душу даже после того, как тело обратится в прах.

Барельефы были выполнены с искусностью, граничившей с безумием, — или, вернее, с искусностью безумца, чей разум давно пересёк границу, отделяющую гениальность от полного распада личности. На первый взгляд хаотическое переплетение линий, вырезанных в базальте с математической точностью, при более пристальном рассмотрении складывалось в изображения существ, которые не могли, не должны были существовать ни в одном из миров, подвластных законам биологии. Многоглазые — да, именно так, ибо глаза были повсюду: на вытянутых, лишённых суставов конечностях, на гроздьях отростков, напоминавших одновременно щупальца и стебли неведомых растений, на туловищах, форма которых не поддавалась определению, ибо они одновременно казались и сферическими, и многогранными, и вовсе лишёнными третьего измерения, словно тени, каким-то чудом обретшие материальность. Глаза эти, десятки, сотни глаз, были вырезаны с пугающей детализацией — с веками, зрачками, даже с прожилками на белках, — и все они смотрели в разные стороны, но при этом, как мне чудилось, следили за мной, за каждым моим движением.

Щупальценосные формы перетекали одна в другую, сплетаясь в немыслимые клубки, где уже невозможно было отличить одно существо от другого. Казалось, барельеф изображает некий конклав, сборище, всеобщую оргию этих тварей, застывшую в камне, но сохранившую потенциал движения. И среди них — или над ними, или под ними, ибо пространственные ориентиры здесь теряли смысл — возвышалась фигура, по сравнению с которой прочие казались лишь бледными отражениями, тенями на стене пещеры. Она была вырезана в центре композиции, и резчик, сотворивший её, явно вложил в работу всю свою душу — если только у него была душа. Это существо, если применить к нему столь примитивное слово, имело форму, которую я не могу описать, не рискуя впасть в противоречие с основами языка. У него было множество глаз, но в то же время — один, единый, всеобъемлющий; множество щупалец и вместе с тем — ни одного; оно заполняло собой всю сцену и одновременно отсутствовало в ней, как отсутствует центр в окружности, начерченной на песке.