Колонны — если только эти опоры заслуживали столь примитивного наименования — вздымались к невидимому потолку, изгибаясь под невозможными углами, перетекая одна в другую, образуя арки, которые одновременно служили и опорой, и проходом, и алтарём. Пол был вымощен плитами чёрного камня, отполированного до зеркального блеска, и в их отражении я видел не собственное лицо, но россыпь незнакомых звёзд, медленно вращавшихся в бездонной глубине.

Воздух здесь был плотным, почти осязаемым, насыщенным тем же запахом ладана и разложения, но теперь к нему примешивался новый оттенок — холодный, электрический, какой ощущаешь на языке за мгновение до удара молнии.

В центре зала покоился саркофаг. Он был высечен из цельной глыбы материала, не поддающегося идентификации: не базальт, не обсидиан, не нефрит, но нечто среднее между ними, обладавшее собственной, внутренней светимостью, пульсировавшей в такт подземному гулу. Форма его оскорбляла зрение — параллелепипед, все восемь вершин которого одновременно находились под прямыми углами и под углами, какие невозможны в трёхмерном пространстве, создавая иллюзию, будто саркофаг выворачивается наизнанку и одновременно втягивается внутрь самого себя. На его поверхности не было ни надписей, ни изображений — лишь гладкая, маслянистая чернота, по которой пробегали едва заметные волны, как по поверхности ртути, если плеснуть в неё кислотой.

Но подлинный ужас внушала субстанция, сочившаяся из-под массивной крышки саркофага. Это была тьма — не отсутствие света, но позитивное, активное излияние некоей чёрной эссенции, обладавшей свойствами одновременно газа, жидкости и чего-то третьего, для чего в человеческом языке не существует термина. Она стекала по бокам каменного монолита медленными, густыми струями, напоминавшими кровь, разбавленную чернилами, но, достигнув пола, не растекалась лужей, а поднималась вверх тонкими, дрожащими завитками, как дым от погребального костра, только дым этот был тяжелее воздуха, и он опускался, стлался, обволакивал подножие саркофага колышущимся покровом. И от этого дыма — или этого пара, или этого истечения — исходил звук. Не шёпот и не стон, но многоголосое, расслоённое гудение, составленное из тысяч, миллионов отдельных голосов, сливавшихся в один, и каждый голос произносил слово, которое я слышал в снах, слово, которое было именем того, кто спал в этом саркофаге с незапамятных эпох.

Я должен был бежать. Всякая крупица рассудка, ещё сохранившаяся в моём воспалённом мозгу, кричала об этом, но тело более не подчинялось моей воле. Оно двигалось вперёд — медленно, механически, словно заведённая кукла, шагающая навстречу своему создателю. Манускрипт, который я всё это время сжимал в левой руке, внезапно потеплел, и тепло это было живым, пульсирующим, как тело больного лихорадкой. Правая рука сама собой потянулась к саркофагу, пальцы разжались, ладонь коснулась его поверхности — и мир перестал существовать.