Не было ни боли, ни шока, ни привычного ощущения потери сознания. Вместо этого произошёл провал — мгновенный, тотальный, как если бы меня выдернули из реальности и швырнули в нечто, что не было ни пространством, ни временем, но вмещало в себя все возможные пространства и времена разом. Моё «я», моя личность, моё эго — всё, что я привык считать Эдвардом Торном, — разлетелось на мириады осколков, и каждый осколок обрёл собственное зрение, собственное сознание, собственную волю. Я видел себя одновременно со всех возможных ракурсов: сверху и снизу, изнутри и снаружи, из прошлого, когда я ещё стоял перед саркофагом, из будущего, в котором я уже лежал распростёртым на каменных плитах, из бесчисленных альтернативных «сейчас», каждое из которых было чуть иным, искажённым, как отражение в разбитом зеркале. Я был и тем Торном, что прикоснулся к саркофагу, и тем, что передумал в последний миг, и тем, что умер вместе с Финчем в пустыне, и тем, что никогда не покидал Аркхема, и тем, что родился в ином столетии и под иным именем, но всё равно оказался здесь, в этом зале, перед этим саркофагом, ибо все пути вели сюда, и все версии меня были лишь гранями единого, бесконечно преломлённого сознания.
И все эти осколки, все эти множественные «я» смотрели друг на друга — и видели. Видели то, что таилось в саркофаге, то, что сочилось из него дымящейся жидкой тьмой, то, чьё имя пульсировало в каждом из голосов, составлявших многоголосое гудение. Это была сущность, по сравнению с которой все барельефы, все многоглазые и щупальценосные формы, были лишь тенями на стене пещеры, грубыми и несовершенными подобиями, созданными ограниченным человеческим разумом. Она не имела формы, ибо форма предполагает границы, а она была безгранична. Она не имела местоположения, ибо находилась везде и нигде, пронизывая все слои реальности, как вода пронизывает губку.
Она была — и это понимание обрушилось на меня с силой откровения, сокрушающего кости и выплавляющего мозг из черепной коробки, — она была самой основой восприятия, тем, что делает возможным зрение, слух, осязание и мысль. Она всегда была рядом, всегда присутствовала в каждом акте сознания, в каждом взгляде, брошенном на мир, в каждом ощущении, испытанном живым существом. Она пряталась не во тьме — она и была той завесой, которую мы по наивности принимаем за саму реальность, той плёнкой, что отделяет бодрствование от сна, бытие от небытия.
И теперь эта завеса разорвалась, и по ту сторону её не оказалось ничего, кроме неё самой — бесконечной, самосозерцающей, самопорождающей бездны, что видит сны, и одним из этих снов было всё человечество, вся Земля, вся вселенная.