Я не могу сказать, сколько длилось это состояние — секунду, вечность, или же оно вообще не имело длительности, существуя вне категорий времени. Но в какой-то миг осколки моего сознания начали собираться воедино, как капли ртути, стягиваемые силой поверхностного натяжения. Я снова стал одним — и одним я осознал, что стою на коленях перед саркофагом, упираясь лбом в холодный, пульсирующий камень, и из моих глаз текут слёзы, а из горла вырывается звук, похожий не на человеческий плач, а на тот самый гортанный, булькающий ритм, что преследовал меня в кошмарах. Мои руки всё ещё касались саркофага, и тьма, сочащаяся из-под крышки, обвивала мои запястья, поднималась к локтям, и там, где она касалась кожи, я не чувствовал ни холода, ни жара, ни боли — лишь бесконечное, всепоглощающее присутствие, которое одновременно было и мной, и чем-то неизмеримо большим, чем я.

Я отнял руки и поднялся на ноги — движение, потребовавшее колоссального усилия, как если бы мне пришлось заново учиться управлять телом.

Зал вокруг меня изменился, хотя внешне всё оставалось прежним: те же колонны, те же плиты, тот же саркофаг, источающий дымящуюся тьму. Но теперь я видел — не глазами, а тем новым, множественным зрением, что осталось мне после пережитого распада, — как сквозь камень проступают контуры иных пространств, как колонны одновременно существуют в нескольких измерениях, как сам воздух наполнен тончайшей сетью линий, узлов, пересечений, связывающих каждую частицу материи с каждой другой.

И в центре этой паутины, в сердцевине всех пересечений, находился саркофаг, вернее — то, что покоилось в нём, и то, что одновременно не было им, ибо не могло быть заключено в камень, как океан не может быть заключён в напёрсток. Сущность, называвшаяся Йог-Сототом в манускрипте, не пробудилась — она всегда бодрствовала. Просто теперь и я бодрствовал вместе с ней, и это знание было тем даром и тем проклятием, расплату за которое мне ещё предстояло осознать во всей её полноте, когда я покину этот храм и вернусь в мир, где люди всё ещё пребывают в блаженном неведении относительно истинной природы того, что они именуют реальностью.

Обратный путь остался в моей памяти лишь чередой разрозненных, мерцающих образов, лишённых привычной временной последовательности. Пустыня, автомобиль, бензоколонка с полусумасшедшим смотрителем — всё это проносилось мимо, как декорации, сменяемые невидимой рукой на сцене гигантского театра. Я помню, как вглядывался в собственное отражение в пыльном зеркале придорожного мотеля и не мог с уверенностью сказать, принадлежит ли мне это лицо — измождённое, с лихорадочно горящими глазами, с сеткой новых морщин, прорезавших лоб и щёки, словно за время моего пребывания в храме минули не дни, а десятилетия. И всё же какая-то часть моего существа, ещё цеплявшаяся за привычные ориентиры, упорно твердила, что я возвращаюсь домой, в Аркхем, в знакомый кабинет на Салтонстолл-стрит, к книгам, к рукописям, к прежней жизни профессора археологии Эдварда Торна.