— Лира? — Она взглянула на инструмент, потом на меня. — Такая маленькая…
— Сюрприз.
— Ты сочинил новую песню?
— Я спою, если ты обещаешь не смеяться.
— Кхм… Тогда обещаю.
Я взял свою новенькую лиру. Струны были настроены ещё дома — я провозился с ними полночи, пока Астрид спала. Я не умел играть так, как настоящие скальды, но этого было достаточно. Струны слушались, и звук был чистым, печальным, как ветер в снастях перед дальней дорогой.
Она устроилась поудобнее, опираясь спиной на валун, подложив под живот свернутый плащ. Ветер шевелил её волосы, и она не убирала их, а только смотрела на меня.
Я еще раз ударил по струнам и запел:
Сто раз «прости», сто раз «люблю»
Всем сердцем: радостью и болью!
За что? Сейчас я объясню,
Ты мне, как дождь — засеянному полю…
Голос вышел тихим, почти неуверенным, но с каждым словом я чувствовал, как он крепнет, находит опору в струнах, в её дыхании, в том, как она слушает — не двигаясь, не отводя глаз.
Люблю глаза твои…
В них зимний росчерк
Снежинок льдистых, голубых,
Капель весенняя и почерк
Да Винчи, Бога и луны!
Я пел, и струны звенели под пальцами. Я чувствовал, как в этом звуке оживает то, что мы, мужчины, порой не в силах сформулировать, но отчетливо чувствуем по отношению к любимым женщинам…
Люблю твой голос…
Он мягче перышка фламинго,
Он слаще мёда из Тайги,
Он — песнь Джульетты о любимом…
Он — жизнь эдемская в ночи.
Ветер шевелил её волосы, срывал лепестки с моего венка, но она не отводила взгляда, и я пел для неё, только для неё, забыв о том, где мы, забыв о времени, забыв обо всём, кроме её глаз.
Люблю уста твои…
Что жарче солнечной короны…
На вкус, как сурья на меду —
Как бедняку — звенящие дублоны,
Как первый грех, разбуженный в раю…
Голос срывался, когда я брал высокие ноты, пальцы путались в струнах, но это не имело значения. Я пел не для того, чтобы меня слушали боги или скальды. Я пел только для неё.
Люблю твой запах…
Ты пахнешь морем и лесами,
Закатной негой и грозой,
Святыми в кельях образами
И домом теплым за пургой…
Она слушала, и слёзы счастья текли по её щекам, но она не вытирала их, и в этом было что-то такое, от чего моё сердце билось в такт струнам, в такт её дыханию, в такт тому, что рождалось между нами на этом холме.
Люблю твой смех…
Он, как мелодия рассвета —
Желанный звук в мечтах Верди…
Он, как весенняя комета —
Живым весельем плавит льды.
Люблю тебя без чести, без рассудка…
От бесконечности до «вновь»…
Моя навечно незабудка…
Моя великая любовь!
Последний аккорд замер в воздухе, и наступила тишина — такая полная, что я слышал, как бьётся её сердце, как шуршат лепестки под ветром, как далеко внизу волны лижут камни. Астрид смотрела на меня, и слёзы всё ещё текли по её щекам, но в её глазах уже не было страха перед родами и судьбой… Был только свет надежды и любви.