Эйвинд вновь приложился к бурдюку, а у возводящихся стен бани кто-то запел. Это была старая песня дровосеков. О медведе, что сторожит лес и о срубленном дереве, которое становится кораблём.

Это вдохновляло…

— Как всё просто у тебя, однако. — раздался за спиной знакомый голос.

Я обернулся, уже зная, кого увижу.

Лейф стоял в двух шагах, завернутый в походный плащ из грубой шерсти. На его плече висела сумка из толстой кожи, в глубине синих глаз теплился огонёк добродушия.

— А чего усложнять? — пожал я плечами и скрестил руки на груди, пытаясь сохранить тепло. — Мир и так достаточно сложен. Если можно сделать проще, почему бы и нет?

— Ага, — фыркнул Эйвинд, оживляясь при виде нового собеседника. Он оторвался от своей сосны, сделал шаг вперёд, ткнул Лейфа в плечо опустевшим бурдюком. — «Проще»! Слушай его! Он людям распорядок дня по звону колокола ввёл! Пайку еды рассчитал — сколько мяса, сколько хлеба, чтоб не объелись и не сдохли с голоду! Баню им первую строит, чтоб, значит, «чистоту соблюдали»! И пилы эти… — Он кивнул в сторону работающей пары. — Двуручные. «Пила дружбы», он это называет. Говорит, вдвоём веселее. Слыхал когда-нибудь про такое? Чтобы пила дружбой была?

Эйвинд снова поднял бурдюк, потряс его у уха, услышал жалобное бульканье, сморщился. Потом протянул Лейфу скорее по привычке, чем с надеждой.

Лейф сделал один долгий глоток, а затем вытер губы краем плаща.

— Пила дружбы, — повторил он задумчиво. — Красиво. Но дружба, бывает, кончается. И тогда пила становится просто пилой. Острым куском железа.

Он помолчал, потом медленно обвёл взглядом поле. Его глаза, привыкшие замечать всё, что важно для воина, возможно, видели больше, чем я.

— Я заметил, — сказал он наконец. — Что с тобой пошли далеко не все, брат. Гранборгцев почти не видно. Лишь горстка. А ведь их больше всего должно быть здесь — на пепелище своего дома. И хёвдингов многих нет. И даже буянцев — не всех вижу. Где Халльгрим? Где сыновья Бруни? Где старый Эйольв?

— Что есть, то есть, — разочарованно выдохнул я. Пар вырвался густым белым облаком, на миг скрыв лицо друга. — Любые изменения встречают сопротивление. Всегда. Люди боятся нового. Цепляются за старое, даже если оно сожжено дотла и остались только головёшки. Это естественно. Это… очень человечно.

— Иногда это глупо, — просто сказал Лейф.

— Возможно. Но это факт. И мне придется с этим работать. Или ждать, пока необходимость сама не заставит их прийти.

— Будь осторожен, — сказал Лейф, подойдя ко мне поближе. От него пахло снегом, конской сбруей и хлебом, который он взял с собой в дорогу. — Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага. Я слышал обрывки разговоров ещё в Буянборге. Многие считают тебя чужеземцем и выскочкой. Они не понимают твоих планов, Рюрик. А что люди не понимают, того они боятся. А чего боятся, то ненавидят. И стараются уничтожить. Ты нам нужен живым. Для… — он запнулся, подбирая слово, — для целостности Буяна. Ты — наш стержень. Если ты погибнешь, всё рассыплется.