— Живите, — шепнула Ингвильд. — Живите долго. Любите сильно. И ничего не бойтесь. Мы с вами. Навсегда.

Она улыбнулась сквозь слёзы, которые текли по её щекам, но не падали на камень — исчезали, не долетая. И в этой улыбке было всё, что она не успела дать своим сыновьям. И всё, что она отдала бы моим, если бы могла.

Видение растаяло. Как дым над костром, когда ветер меняется. Как сон, который помнишь сердцем, но не можешь пересказать словами.

Я снова стоял на коленях у кровати. Сын кричал, дочь всхлипывала, а вёльва держала пуповину — одну на двоих. Свитую в тугой, пульсирующий жгут. Говорят, так бывает, когда души уже выбрали друг друга до рождения и не хотят расставаться даже в утробе.

Я наклонился. Всё тело застонало — мышцы, кости, сухожилия, каждая клетка, каждая зарубка на каждом ребре. Я наклонился — и взял эту пуповину в зубы. Не касаясь детей. Не прикасаясь к ним своими грязными, красными, проклятыми руками.

Она была тёплой и упругой… Скользкой…

Вкус начала… Вкус жизни… Вкус того, что было до всякого вкуса. До хлеба и соли. До мёда и пива. До крови…

Я сжал челюсти.

Звук выдался мокрым и звонким. Будто лопнула струна на лире, утонувшей в море…

И вместе с этим звуком что-то разорвалось и во мне. Что-то, что держало меня в прошлом. Что-то, что не давало стать тем, кем я должен был стать.

Я выплюнул пуповину, и она упала на простыню…

— Харальд, — прошептал я, глядя на сына.

Потом перевёл взгляд на дочь.

— И Сигрид…

Вёльва не проронила ни слова. Только серебряный нож блеснул в свете очага — раз, другой — и пуповина, одна на двоих, перестала быть связью. Осталась только память… И новое начало.

Она осторожно, как подносят жертву богам, подтолкнула детей к груди Астрид.

А я смотрел, не мигая… Боясь упустить этот невероятный миг…

Смотрел, как они прижались к ней — два маленьких, синих, орущих чуда. Как их сморщенные лица нашли то, что искали, будто всегда знали дорогу. Как их рты — беззубые, требовательные, живые — взяли то, что принадлежало им по праву. Как они зачмокали — сначала жадно, торопливо, будто боялись, что это сон. Потом тише. Потом спокойно. Потом заснули.

И в этой тишине, под этот тихий, влажный звук кормления, под это ровное дыхание, под этот свет, который, кажется, шёл не от очага, а от них самих — что-то щёлкнуло у меня в груди.

Я заплакал.

Не смог сдержаться… Не смог отвернуться… Я заплакал так, как никогда раньше не плакал… Как отец… Как тот, кто только что узрел нечто сакральное и самое важное в жизни… Это был катарсис… Я просто стоял на коленях и медленно таял… Впервые за всё время в этом мире… С того самого дня, как ледяная вода обожгла лёгкие, а чужая рука вцепилась в мои волосы и вытащила из моря в этот прекрасный и кровавый мир.