Ау сосков, прижавшись друг к другу, как два котёнка в одной корзине, лежали два маленьких, сморщенных существа. Их кожа напоминала оттенок утреннего неба. Их кулачки были сжаты так крепко, будто они уже держали рукоять меча. Будто уже знали, что этот мир далеко не игрушка.

Они тихо плакали, прямо как скрипка, на которой только начинают учиться играть. Как ветер в снастях, когда корабль стоит в гавани и ждёт отплытия. Как первая нота песни, которую ты ещё не слышал, но уже знаешь, что она разобьёт тебе сердце…

Я упал на колени и смотрел только на них. На два маленьких, синих, орущих чуда. На две жизни, которые только что ворвались в этот жестокий холодный мир и потребовали права на него.

Их пальчики шевелились, искали тепло, искали свет. Искали отца.

А я не мог коснуться их.

Мои проклятые руки ещё были красными от крови убийства. Я только смотрел. Смотрел — и не мог насмотреться. И в этом взгляде было всё. Всё, что я никому не мог сказать за обе жизни. Так любить было невозможно…

В какой-то момент комната подёрнулась рябью и растаяла туманной взвесью под солнцем… Потолок поднялся так высоко, что потерялся в вышине и превратился в свод из тёмного дерева…

Это опять была Вальхалла…

Бьёрн находился там, где и всегда, — во главе стола, под тяжёлым дубовым балконом, с которого свисали пучки сушёных трав и чьи-то старые шлемы. Ингвильд прижималась к его плечу и улыбалась, как святая с иконы…

По бокам от них, втиснувшись между отцом и матерью, сидели мальчишки. Те самые. Из второго тома… Аксель и Олаф. Они также болтали ногами и смотрели на меня. С таким восторгом, будто я принёс им солнце в мешке. Будто я был тем самым героем из саг, которые они слушали перед сном, засыпая под треск очага. И в их взглядах не было ни капли той тихой, всезнающей грусти, что бывает у взрослых, которые уже всё поняли, но ничего не могут изменить. Только радость. Чистая, как первый снег. Беспамятная, как детство. И от этого у меня сжалось горло.

Ингвильд медленно встала и подошла к краю зала — туда, где кончался камень и начиналась золотая дымка. Она протянула руки к моим детям. К тем двум маленьким, синим комочкам, которые кричали в моём сердце…

Протянула, но не коснулась… Между ними была граница. Тонкая, почти невидимая, но незыблемая, как закон, который не нарушить даже любовью. Граница между живыми и мёртвыми. Граница, которую не переступить даже материнским сердцем, бьющимся теперь только в памяти, только в сагах, только в этом жесте…

Но от её пальцев полился теплый и домашний свет очага, у которого собирается вся семья. Свет утра, когда просыпаешься и слышишь, как на кухне кто-то гремит кастрюлями. Свет, который не видишь глазами, но чувствуешь каждой клеточкой. Он коснулся моих детей — и они затихли.