– Да ровно стоит.
– Это ты кривой стоишь. Оттого и ровно.
Я держал колья. Бревно я попробовал взять в первый же день, за комель, вдвоём с Лукьяном, и на третьем шаге оно ушло у меня из рук. Лукьян удержал его один, побагровев, но ничего мне не сказал, а Гюрята поставил вместо меня Первушу и сунул мне в руки кол. С тех пор, когда не водил коня, я держал колья, пока их забивали. Кол ходил у меня в ладонях от каждого удара, и скоро я переставал чувствовать пальцы. К вечеру первого дня ладони у меня были сбиты до мяса. Я обмотал их лопухом и тряпицей, и наутро тряпица присохла, и отдирать её пришлось с водой.
Колотушкой бил Егор. Бил он сильно, ровно и молча до того часа, пока Гюрята не взял его за плечо и не переставил на шаг левее.
– Пришлый новгородец нами командует, – громко произнёс Егор, на весь холм. – Дожили.
Мужики перестали копать. Гюрята присел над колом, поглядел, ровно ли тот стоит, и поправил его ладонью.
– Ну. Глубже бей, – сказал он колу.
– Ты, Егор, скажи ему, куда бить, – сказал Вавила из рва. – Он послушает. Он у нас смирный.
Вавила засмеялся, и обмороженная щека у него пошла пятнами. Егор поглядел на него, на Гюряту, на колотушку у себя в руках. Он поднял её и ударил так, что кол ушёл в глину на целую ладонь, а у меня загудели руки до плеч. Гюрята довольно кивнул. Дальше Егор бил туда, куда показывали, а ворчал теперь себе под нос. Слышал его один я, потому что держал ему колья.
Работали все, кто держал топор. Третьяк уходил раньше прочих, к своей липе: ложки, говорил он, ему никто не вырежет, а Гюрята и без него накричится. Тихон работал медленно, зато не уходил, пока не уйдёт последний. Найдёна снимали с дозора на полдня, и он молча тесал жерди. Лукьян, когда стемнело, сел на край рва и сидел, свесив ноги, пока его не позвали к котлу.
На шестой день к вечеру встал первый пролёт, от прохода до угла вала. Брёвна стояли плотно, торцами в небо, свежие срезы на них белели, и пахло от них смолой и мокрой глиной. Гюрята обошёл пролёт кругом, вдоль рва и обратно, потом остановился, размахнулся и ударил по нему ладонью. Пролёт не шелохнулся.
– Держи, держи его, чего встал! – кричала Параскева. – У него ж руки-то одни, а внизу темно, а ты ворон считаешь! Федька! Кому говорю!
Федька держал. Верёвку он держал обеими руками, упёршись пятками в отвал, и с ним держали Первуша и Шумило, а Микитка висел на другом её конце, в колодце, и его голос шёл оттуда глухо, как из бочки.
Колодец этот был старый, тот самый, что стоял на печище у прежнего двора. Сруб у него выгорел до земли вместе со всем двором, и от сруба осталась одна яма с чёрными краями. Мы взялись за него ещё осенью, в первые дни, расчистили сверху горелое и бросили. Онисим тогда сунул в завал палку, вытащил её мокрую по локоть и сказал, что тут копать на неделю. Недели у нас тогда не было, и всю зиму воду носили снизу, с ручья или с Щитки, по обледенелой тропе, и по ней же падали с вёдрами.