– Это ведь тоже работа, при корове-то, – сказал Тихон. – Она, кормилица, сама себя не подоит. И травы ей сама не нащиплет.
Я чистил коня. После брёвен плечи у него под хомутом были стёрты, и я промывал их водой из нового колодца и мазал дёгтем из горшка, который дал Онисим. Конь вздрагивал кожей и стоял.
Тихон пришёл от избы и сел за жердью на свой чурбак, напротив коровы, и по тому, как он сел, видно было, что пришёл он надолго. За Шумилу он просил у Улеба с утра. Я слышал это от колодца, но и не слыша, знал бы, чем кончилось: Улеб ему отказал, коротко. На валу нужны все. Другого Улеб и не мог сказать, и Тихон, похоже, ждал этого, а всё-таки спросил, чтобы потом пойти ко мне. Он видел, чей конь тащил брёвна.
– Первушу берите, – говорил Тихон. – Первушу на вал, в ров, куда хотите, он здоровый, ему лишь бы рубить, его не убудет. А Шумила при корове. Она у нас на холме одна, у малых молоко с неё одной, а кто её пасти будет? Твой Федька? Так он её в реке утопит, пока по сторонам глядит. Её ведь и подоить надо уметь, она чужой руки не терпит, лягнёт и молоко уберёт, а Шумилу она знает, он её от самой Щучьей Заводи вёл, по лесу на верёвке, девять дней.
Я домазал плечо и взялся за другое. Тихон помолчал, сколько ему было под силу.
– Ты ведь здесь решаешь, Ивашка, – сказал он тише. – Я не слепой.
– Шумило при корове, – сказал я. – Позовут – встанешь на вал сам.
Тихон даже не задумался.
– Встану. – Он хлопнул себя по коленям и привстал. – Встану, как не встать. А серп есть ещё? Один у меня, на осоку, а трава в ложбине поднялась, одним серпом её до Петрова дня не нажать, корова-то не станет ждать, пока я её по горсти…
– Второй есть у Олёны.
– У Олёны… – повторил Тихон и сел обратно. – Оно и ладно. У неё его, гляди, и под топором не выпросишь.
Он почесал за ухом и тут же, не переводя духу:
– А Шумиле косу к Петрову дню кто даст?
Я поглядел на него через спину коня. Тихон смотрел на меня ясно и терпеливо, как глядят на соседа, у которого всегда что-нибудь да найдётся. Косы на холме не было ни одной. А Петров день, к которому мы обещали Ольховке покос за рожь, стоял кружком на той самой доске, что я отдал Олёне. Я ничего не ответил и стал мазать коню плечо дальше.
Тихон подождал, вздохнул, поднялся.
– Пойду к Онисиму, – сказал он. – Он у горна. Он, может, знает.
И пошёл к опечку, на ходу поправляя пояс. Шумило, который всё это время стоял у коровы и молчал, отвязал её от жерди и молча повёл вниз, в ложбину, где поднялась трава.
Землянки обустроились без моего участия. Пока я держал колья на тыне и стоял над колодцем, Ждан копал. Людей на ямы он распределял сам, каждое утро, у того же взвоза, после Гюряты, и уводил за собой тех, кого не взял новгородец. А когда ему не хватало рабочих рук, то Ждан шёл к Гюряте и забирал своих обратно, и тот со спокойным сердцем отпускал работников. Я об этом узнавал вечером, у котла, по тому, кто с кем сидит и у кого глина на рубахе, а у кого смола.