Рука лежала у него в ладонях и не сжималась в ответ.
Дуняша вытерла Некрасу рот ещё раз и тихо поправила рогожу у него на груди. Миску она держала на коленях и не уходила. Уходить ей было незачем: грудной спал у свекрови под навесом, малые бегали у ручья, а здесь у неё было дело. Она сидела прямо и ждала, когда больной откроет рот снова.
Федька замолчал на полуслове. Посидел, держа руку, и посмотрел отцу в лицо. Некрас моргнул и смотрел в потолок, на закопчённую балку, где ещё пахло свежей осиной.
— Не слышит, — сказал Федька тихо.
Дуняша ничего ему не ответила. Она снова зачерпнула ложкой и поднесла её Некрасу к губам, и подождала.
Федька больше не говорил. Он сидел на полу, привалившись к лавке спиной, и держал отцову руку в обеих своих. Закат ушёл с пола на стену, потом со стены, и в избе стало серо. Федька так и сидел.
Я настолько устал, что нынче за ужином не смог поднять ложку. Ели в избе: кто за столом, кто на лавках, с мисками на коленях. Олёна сняла котёл с огня и разлила похлёбку из рыбы со снытью, и всякий тянул к ней миску. Я взял ложку, зачерпнул и поднял.
Ложка дошла до края миски и остановилась. Пальцы держали её, а рука выше локтя не шла. Я опустил ложку обратно в похлёбку, подождал, подышал. Взял снова. Рука задрожала так, что похлёбка плеснула с ложки на стол. Неделя на печище кончилась, и всё, что было в руках, осталось там, в траве. Я положил ложку. Ладони у меня лежали на столе по обе стороны миски, под тряпицей, и пальцы на них подрагивали сами, мелко, и я не мог их унять. Я сунул руки под стол, на колени.
Никто не смотрел. Ждан ел, нагнувшись над миской. Улеб сидел в дальнем конце и ел молча, и на меня не глядел. Гюрята ел и что-то говорил Первуше вполголоса, а тот фыркал в ложку, и Шумило толкнул его локтем, чтобы не брызгал.
Малаша слезла с лежанки. Она подошла к кадке у двери, зачерпнула кружкой, принесла и поставила на стол передо мной, у самого края. Ничего не сказала и ушла обратно на лежанку. Я взял кружку двумя руками. Так она шла. Я пил из неё медленно, и вода была холодная, из нового колодца, и пахла глиной.
Олёна у печи скребла котёл. Скребла ложкой, громко, со дна, и складывала поскрёбыши в отдельную миску. Миску она отнесла к лавке Некраса и поставила Дуняше на колени, а сама вернулась к котлу и взялась за него снова. За столом жевали. Ждан отодвинул пустую миску и сидел, положив руки на стол.
Я допил и думал про Онуфрия у прохода, как он мял шапку и оглядывался на тын.
«…человек боярский с ратными на постой встали».
С утра весь холм стоял в берёзовом листе. Девки и малые ещё до солнца сбегали к ручью и наломали веток, и теперь ветки лежали охапками у избы и под навесом, и от них пахло соком и свежей листвой. Мужики рубили на опушке молодые берёзки, к завтрашнему, и стук топоров шёл оттуда редкий, праздничный, без спешки. Учения в это утро не было. Суббота была родительская.