Он надел шапку, подумал и снял опять: солнце грело.
— И траву после первого грома рви, для отвару, сила в ней. А в ельнике слышишь, кто?
В ельнике за Щиткой куковала кукушка. Голос у неё был мерный, будто кто колол дрова.
— Раз, — громко начал Микитка из воды. — Два…
— Не считай, — сказал дед Носырь. — Накличешь. Кукует — и пусть.
Микитка остановился, но бредня не бросил.
— А сколько мне жить? — крикнул он.
— Сколько проживёшь, — сказал дед Носырь.
Микитка подумал и, видно, решил, что это ему годится. Федька толкнул его плечом, и оба чуть не сели в воду вместе с крылом.
— Ведите! — сказал Егор. — К берегу ведите, к берегу заворачивай! Мотню следом подтянем.
Крылья бредня пошли к берегу. Мальчишки тянули, упираясь пятками в ил, Егор шёл следом и держал мотню. Вода у берега закипела. Бредень вытащили на траву, и в нём бились рыбины, плотва и язь, а сверху всех щука, и Микитка кинулся на неё животом.
Дуняша кормила Некраса с ложки. Она сидела на краю лавки у печи, где он лежал, и держала миску у груди. Набирала в ложку жидкой ухи, дула на неё и подносила к его губам. Некрас открывал рот не сразу, а когда открывал, половина текла по подбородку, и Дуняша вытирала её краем платка и набирала снова.
В начале месяца он раз подержал ложку сам, и Федька тогда сказал мне об этом у воды, не поднимая головы. Теперь его рука лежала поверх рогожи, и пальцы на ней не шевелились. Федька сидел в изголовье, на полу, и держал эту руку в своих.
Я лежал на своей лавке у двери. Вечер был тёплый, дверь стояла открытая, и через неё на пол ложился красный свет заката, до самой печи. Мужики ещё не вернулись с тына. Малаша сидела на лежанке с тряпичной куклой и молчала.
— Тятя, а Гюрята нас в строй ставит, как дружину, — говорил Федька. — И я с краю стою, на самом конце, а Первуша вперёд лезет, а Гюрята его за ворот назад, и так всякий раз, а Первуша всё одно лезет. А Микитка ногу путает. А я не путаю. Гюрята говорит: левой, и я левой, я сразу понял, как надо. И жердь у меня ровно стоит, он мне её ни разу не правил, другим правил, а мне нет.
Некрас смотрел в потолок. Глаза у него были открыты и мокры, и он моргал редко. Дуняша поднесла ещё ложку. Он не открыл рта, и она подождала, а потом поставила миску на лавку.
— Он поел, — сказала Дуняша Федьке. — Он слышит. Ты говори.
Федька говорил. Про болты: что Онисим насадил новые наконечники, тяжёлые, гранёные, и что из них, может, за Щитку достанет, если взвести; что тетиву он почти натянул сам, без Шумилы, ещё немного, и натянет. Про тын: что тын высокий и Онуфрий из Ольховки на него дивился. Про бредень, про щуку, на которую Микитка кинулся животом, и та у него ушла, а у Федьки нет, он её за жабры взял. Говорил он быстро, захлёбываясь, перескакивая, и держал отцову руку, и время от времени сжимал её.