— Тут ещё вот что, — сказал он, глядя на шапку в руках, и вывернул её наизнанку и обратно. — Один наш ходил в Заполье за солью и там видел: у тиуна на дворе на привязи кони стоят. Верховые… Тамошние мужики баяли, что в избе Косого человек боярский с ратными на постой встали. А нам-то что? Нам с вами дело иметь заказано было, а мы вам рожь сторговали.
Он оглянулся на Клязьму, на свой берег.
— Матвей так говорит: придёт Косой к вам, так и к нам по пути завернёт. Спросит, кто вам рожь давал. Бабы у нас с весны на брод глядят. Я ему говорю: что ж, им на брод не глядеть? А он мне: ты сходи, узнай, что у них.
— Узнал? — спросил Улеб.
— Узнал. — Онуфрий кивнул и опять поглядел на тын, на колья, на свежие затёсы. — Крепко поставили.
Улеб ничего на это ему не сказал.
Я слушал и думал про дорогу. Дорога просохла ещё на прошлой неделе. За Волчьим Бродом на старой дороге было пусто, и я каждое утро ждал оттуда людей и не понимал, почему их нет. Похоже, в Заполье произошла какая-то задержка. Так я тогда это понял, и другого объяснения у меня не было.
Онуфрий надел наконец шапку, поклонился Улебу и пошёл вниз, к броду. У воды он снова разулся. Перед тем как войти, он оглянулся на высившийся на холме тын и стоял так, пока Шумило не крикнул ему с вала, чтобы держался середины отмели.
Бабы делили грядки за избой на унавоженном участке земли. Навоз Ждан берёг с весны, весь, что выходил от коровы и от коня, и не давал разбрасывать: складывал в кучу за жердью и прикрывал дёрном. Теперь кучу раскидали, перекопали с землёй, и вышла длинная тёмная гряда, тёплая на ощупь. От неё тянуло прелым, и над ней вились мухи.
Я пришёл туда с печища и сел на опрокинутую кадку у края. Ноги после занятий с Улебом держали плохо. У каждой бабы был свой кусок гряды, отмеченный колышком, и каждая знала, где её колышек. Егорова баба граблями разгребала навоз, Дуняша шла за ней и пальцем делала лунки. Олёна стояла у самого краю, с узелком семени в руке.
Параскева сеяла в лучшем конце, у ручья, на солнечной стороне. Грудная была у неё на руке, у груди, в платке, и сосала, а Параскева свободной рукой брала из тряпицы огуречное семя и клала его в лунку, по одному, и пальцем присыпала.
— Это какая ж лучшая? — спросила Олёна. — У воды?
— А та, что у воды, та и лучшая, — сказала Параскева, не переставая сеять. — И что? К Вознесенью посеять — к урожаю, это всякая знает, а Вознесенье завтра, а в праздник в землю не сеют, вот я и сею нынче.
Она выпрямилась, перехватила грудную повыше и вытерла палец о передник.
— А мне лучшую, потому как у меня трое, и третья на руках, и молока у меня с весны через раз, а огурец ей потом в самый раз будет, она к осени у меня зубы начнёт пробовать.