Парни разом умолкли, и стало слышно, как у навеса Олёна стучит ложкой о край котла.
Улеб смотрел на Гюряту. Смотрел долго, не двигаясь, руки у него висели вдоль тела. Он ничего не спросил. Гюрята отвернулся к ряду и поправил Первуше локоть.
Слово я знал. Я слышал его осенью, в Заводи, от Ульяны: она собирала мне мешок в дорогу и между делом помянула покойного деверя, который на Липице побывал и вернулся. Ульяна говорила так, будто про Липицкую битву знает всякий. Была там сеча, туда ходили здешние мужики, и кто в ней уцелел, тот вернулся. Про Липицкую битву, что была лет за десять до того, я знал, но вот кто там стоял против кого, не вспомнил, а Ульяна про это тогда не сказала. А вот Улеб что-то понял про новгородца. Это было видно по тому, как он стоял и глядел Гюряте в затылок. Что именно он понял, я не знал, но почувствовал недоброе.
Гюрята ударил древком в землю и повёл ряд обратно, к тыну. Улеб догнал ряд с края, где шли Шумило с Микиткой, и опустил Шумиле рогатину на ладонь ниже, всаднику под грудь. Шумило так её и понёс.
Древко для болта Онисим строгал у прохода, сидя на бревне, и стружка падала ему на колени. Он пришёл туда с утра, потому что у прохода было светло и никто не толкался, и выстругал уже не одно древко, а теперь крутил в пальцах новое, щурился вдоль него и снимал ножом там, где выпирало.
Человека на том берегу первым увидел Шумило. Человек разулся у самой воды и пошёл вброд, держа поршни в руке, а шапку в другой. Воды ему было выше колена, и шёл он по гряде, где мельче, осторожно, ощупывая ногой дно. Брод с весны спал, и переходили его уже без страха.
Я узнал его, когда он вылез на наш берег. Это был Онуфрий из Ольховки, один из трёх дворов, с которыми зимой сговаривались про рожь. Он обулся на мокрую ногу, поднялся по тропе к проходу и остановился у обгорелого столба. Шапку он держал в руках и мял.
Улеб спустился к нему с тына. Встал в проходе, как старший, при всех: Онисим тут же, с ножом, Шумило, двое баб у вала. Я стоял у тына, в двух шагах.
— Здравы будьте, люди добрые, — поприветствовал их Онуфрий. — Я про покос узнать… Сговаривались на Петров день, трём дворам. Матвей, у которого на дворе зимой останавливались, велел спросить: будет ли? А то, говорят, у вас и косы нет.
— Будет, — ответил ему Улеб. — Как сговорено.
Онисим поднял голову от древка.
— А ты косить-то умеешь, чтоб тебе косу? — спросил он. — Будет к Петрову дню.
Онуфрий открыл рот, закрыл, посмотрел на Онисима, потом на Улеба. Шумило у тына хмыкнул. Онисим снова уткнулся в древко. Онуфрий помял шапку. Уходить он не торопился, и было видно, что пришёл он не про косу.