— Ей-то огурец? — спросила Егорова баба.
— А то кому? И воду мне носить ближе, мне с ней на руках далеко не набегаться. И руки у меня одни, а у вас у каждой по две свободных. Вот и рассудите.
Егорова баба опустила грабли и посмотрела на Олёну. Дуняша замерла над лункой с пальцем в земле.
Олёна стояла и смотрела на тот кусок, у воды. Земля там была темнее, и солнце лежало на ней с самого утра. Ждан этот навоз берёг всю весну, и все на холме это знали. Сказать про это могла любая из баб, и не сказала ни одна.
— Бери, — сказала Олёна.
Параскева кивнула и сунула в лунку следующее семечко. Грудная у неё на руке выпустила грудь и закряхтела.
Олёна развязала свой узелок, высыпала семя на ладонь и стала смотреть на него. Потом ссыпала его обратно, медленно, всё до зёрнышка, и завязала узелок на два узла, туго, зубами.
— Запомню, — сказала она.
Параскева, может быть, не расслышала. Егорова баба расслышала. Она взялась за грабли и стала грести вдвое быстрее, глядя себе под ноги.
Олёна сунула узелок за пояс и пошла к котлу, под навес. Лицо у неё было ровное, и шла она ровно. Параскева пересадила грудную на другую руку и сеяла дальше.
Гроза собралась после обеда. Сперва потемнело над ельником, потом ударило над самым холмом, так что в новой избе звякнули миски на полке, и сразу пошёл дождь, крупный и тёплый. Мужики попрятались под навес. Ливень шёл недолго, и гром ушёл за реку и гремел уже там, а по холму бежала вода, и пахло мокрой крапивой и землёй.
Когда развиднелось, Егор взял бредень и повёл мальчишек за Щитку к протекавшей чуть далее Вольге. Я пошёл за ними. Работы мне на берегу не было, а сидеть в избе я не мог. Дойдя с ними до Вольги, я лёг на траву у ивы, мокрую, тёплую сверху и холодную снизу. Руки и спина слушаться не хотели. Я лежал и смотрел, как они работают.
Мальчишки зашли в воду по пояс. Микитка с Федькой держали одно крыло бредня, выселковский парень с Шумилой другое, и вели его вдоль берега, под кусты, где стояла рыба. Егор шёл посередине, по мотне, и то и дело нагибался и правил её руками, чтобы не перекрутилась. Мальчишки визжали от холодной воды и брызгались.
Дед Носырь тоже пришёл. Он сидел на пне у тропы, сняв шапку, и подставлял лысину солнцу, которое вылезло из-за туч.
— Первый гром — он землю отпирает, — сказал он мне. — Так деды говорили. До первого грома в воду не лезь, вода мёртвая, зимняя. А после — можно, после она живая.
— Живая, — проворчал из воды Егор. — Ноги сводит, а он — живая.
— И в землю что после первого грома кинешь, — сказал Носырь, будто Егора и не было, — то и встанет, это бабы знают, это у них и сеять потому к Вознесенью норовят, гроза-то об эту пору.