Улеб ждал меня у избы, без палки и без щита. Увидел, что я вышел, повернулся и пошёл через весь холм, мимо землянок, к дальнему краю, что выходит к лесу. Я пошёл за ним. Вал с той стороны был ниже и оплыл. Мы поднялись на насыпь, и Улеб спустился с неё наружу, боком, придерживаясь за куст. Я спускался следом и съехал на последнем шаге по сырой траве.
Склон тут был пологий, и реки с него не было видно. Внизу, у самого подножия, стояли осины. Под осинами тянулся бугор, длинный, шагов в двадцать, весь в траве, и трава на нём росла выше и гуще, чем кругом. Рядом торчали пни. Осенью я брал отсюда осины на избу. Срезы за зиму потемнели, и из-под коры по краю пошли тонкие красные побеги.
Улеб встал у края бугра и снял шапку. Руки он опустил вдоль тела, шапку держал в правой, и так и стоял. Я встал рядом, на шаг позади. Руки у меня ещё не отошли, и я сцепил их в тряпицах за спиной, чтобы они не висели.
Здесь лежали все, кто жил наверху. Где-то в этом бугре лежали мои отец и мать. Я не помнил ни их лиц, ни голосов, и имён их я не знал. Не знал, кто тут лежит рядом с ними, чьи это были дети и чьи старики. Улеб, похоже, знал их всех: он жил при этом дворе и хоронил их сам. Он смотрел на траву, и губы у него не двигались.
Сверху зашуршало. Дед Носырь спускался с насыпи, цепляясь за ветки, и ругал вполголоса свои колени. Внизу он отдышался, поправил шапку и подошёл к бугру с другого конца, от леса. Из-за пазухи он достал тряпицу, развернул её, и в ней была корка хлеба, серая, ячменная, сухая, береглась у него, видно, с зимы. Носырь отломил кусок и раскрошил его над травой. Крошки упали и пропали в траве.
— Пращуры-родители, — сказал он громко, нараспев, будто звал из-за реки. — Деды-прадеды, отцы и матери. Идите к нам. Хлеба вам принёс, какой есть, другого нынче нет. Тут вам и стол, тут и лавка. Кто голодный — ешьте. Кто сытый — посидите с нами.
Он пошёл вдоль бугра и крошил на ходу, понемногу, чтобы хватило до конца. Шёл он медленно, нагибался и опять выпрямлялся, а шапку держал под мышкой.
— И вы, здешние, — сказал он тише. — Я вас не знаю, и вы меня не знаете. А всё одно идите. У нас в Щучьей Заводи всех зовут, своих и чужих, кто где лёг. Хлеба на всех достанет.
Улеб повернул голову. Он смотрел, как чужой старик ходит по его братской и сыплет на неё крошки. Лицо у него было тёмное. Он не сказал ни слова. Потом отвернулся к осинам.
Носырь дошёл до последней осины, вытряхнул из тряпицы последние крошки и сложил её. Постоял, поглядел на бугор, будто ждал, кто откликнется. Никто не откликнулся. Над осинами пролетела галка и села на пень. Носырь поклонился бугру в пояс, медленно, придерживая спину рукой, и полез обратно на насыпь.