Улеб надел шапку и пошёл наверх первым.
Я остался. Крошки лежали в траве, белые на зелёном, и галка с пня поглядывала на них боком. Я стоял и смотрел на бугор и думал, что ни одного имени отсюда у меня нет.
Федька сидел на полу у отцовой лавки, когда я проснулся.
Проснулся я от тишины. Все ночи, сколько Некрас лежал в новой избе, он дышал громко, с хрипом и с присвистом на выдохе, и я к этому привык, как привыкают к сверчку. Теперь в избе было тихо. Дверь стояла открытая, за ней серело, и пахло росой. На лежанке спала Малаша. На полу у ног Некраса, свернувшись в своём долгом кожухе, спала Устя.
Федька сидел ко мне спиной. Рука отца свесилась с лавки и лежала поверх рогожи криво, ладонью вверх. Федька взял её, поднял и положил отцу на грудь. Подержал, чтобы не съехала. Потом поправил ему пальцы, по одному, будто это было важно, как лягут пальцы.
Он встал, перешагнул через Устю и вышел. Под навесом спала Егорова семья, и Дуняша с ними, при свекрови и при своём грудном. Мне было слышно через дверь, как Федька подошёл.
— Дуняша, вставай, — сказал он. — Тятька холодный.
Говорил он ровно. Под навесом завозились. Дуняша пришла босая, простоволосая, на ходу запахивая платок, и Федька шёл за ней. Она нагнулась к Некрасу и взяла его за руку, ту, что лежала на груди, и долго держала.
— Он же ел вечером, — произнесла она тихим голосом. — Он ел. Я ему три ложки дала, он все три съел.
Федька присел к Усте и тронул её за плечо. Она открыла глаза, увидела над собой брата и потянулась к лавке, к отцу, но Федька взял её за руку и поднял.
— Пойдём на двор, — сказал он. — Там светло уже. Пойдём, я тебе воды дам.
Устя пошла за ним, оглядываясь. Кожух волочился за ней по полу. В дверях Федька подхватил его подол, чтобы она не наступила, и они вышли.
К тому времени проснулись все. Ждан сел на лавке, посмотрел на Некраса, на Дуняшу и снял со стены шапку. Улеб уже стоял, одетый. Олёна подошла к Дуняше, постояла рядом и закрыла Некрасу глаза ладонью. Дуняша так и держала его руку и не отпускала.
У избы народ собрался раньше, чем взошло солнце. Весть разнесли по холму от навеса к землянкам, и люди выходили кто в чём. Параскева пришла с грудной у груди, в праздничном платке, который успела повязать.
— Господи помилуй, — сказала она и перекрестилась на дверь. — В Троицу. В самый праздник. Надо ж было ему.
Она огляделась, кто тут есть, и увидела Носыря, который сидел на колоде у стены.
— Хоронить надо нынче, — заметила Параскева. — Нынче, пока не жарко. Молитву я прочту, какую знаю, не впервой. Яму к обеду выкопают, мужики есть.