Две берёзки поставили у прохода, по одной к каждому обгорелому столбу, и привязали лыком. Мужики отошли и смотрели: столбы чёрные, берёзы белые, и листья на них шевелились на ветру.
Девчонки сели на траву у вала и вили венки. Малаша вила с ними, молча, и венок у неё выходил ровнее всех. Устя сидела рядом с Федькой на бревне, в своём кожухе, хотя было уже тепло, и смотрела, как вьют. Федька держал её за руку и ничего не говорил.
К полудню ели все вместе, под навесом и у навеса, на траве. Выселковские сели своим кругом и, когда наелись, запели. Песня у них была долгая, протяжная, с перехватом в конце каждой строки, и пели они её, как у себя на Выселках, хоть и сидели на чужом холме. Люди из Заводи дослушали и завели свою, другую, побыстрее, и бабы у них подтягивали тонко. Выселковские сперва молчали, потом кто-то из них стал подпевать, не зная слов, одним голосом.
Параскева сидела на колоде у стены, с грудной на руках. Когда люди из Щучьей Заводи допели, она встала.
— Слушайте, раз все тут, — сказала она. — Она у меня с зимы без имени ходит. Сорок дней прожила — и ещё прожила, и, слава Богу, держится. Попа нет. Окрестить некому, и спросить не у кого. Я и ждала. Думала, в будний день имя давать — как в будний день ей и жить. Ждала большого праздника, чтоб имя в праздник легло.
Она поглядела на дочь. Та спала у неё на руке, раскрыв рот.
— Марья, — сказала Параскева. — Марьей будет. Как Богородица. Я так сама решила, никого не спрашивала, и вы мне не указ.
— А мы-то думали, — сказала Егорова баба, — вторую Анютку растишь.
— Мне и одной Анютки за глаза.
Анютка выглянула у матери из-за юбки. Параскева усмехнулась, впервые за день, и села обратно на колоду.
Я встал и пошёл в избу. Под моей лавкой у двери, в узле, лежала ложка, которую зимой вырезал Третьяк. Осиновая, лёгкая, с тонким черенком. Я держал её с зимы и всё не знал, когда отдать. Я достал её пальцами из узла, вынес и положил Параскеве на колени, поверх платка, рядом с дочкиной ножкой. Параскева посмотрела на ложку, потом на меня. Она взяла её в руку. Рот у неё открылся, она хотела что-то сказать и не сказала.
Тут кто-то из баб завёл ещё одну песню, и её подхватили сразу все: и выселковские, и Егорова баба, и девки с венками. Эту знали и там, и там. Её пели в голос, кто громче, кто тише, и слова у одних были чуть не те, что у других, но шли они в один лад. Параскева сидела с ложкой в руке и не пела. Она держала ложку и смотрела на неё, будто первый раз видела ложку.
— Я пойду?
Дуняша стояла у котла и мяла в руках передник. Котёл висел над огнём у навеса, и Олёна в нём что-то мешала. Был Духов день, работали мало, праздничное доели вчера, и в котле варилась рыба, которую Егор с утра вынул из верши.