Олёна не обернулась.
— Куда? — спросила она.
Идти Дуняше было некуда. Некрас лежал в старой землянке, и ходить за ним было больше не нужно: кормить его, обтирать, переворачивать, сидеть ночью, когда он хрипел. Своего грудного она сдала свекрови с утра, и свекровь сидела с ним у вала, а свою работу у Егоровой бабы давно поделили без неё. Утром Дуняша дважды подходила к землянке, стояла у входа и уходила обратно.
Я сидел у стены избы, на солнце, и видел их обеих. От котла до меня было шагов двадцать. Руки у меня лежали на коленях.
Олёна наклонилась к корзине у ног, достала из неё рыбину, потом нож, и сунула Дуняше и то и другое. Рыбина была крупная, лещ, и Дуняша взяла его, не понимая.
— Рыбу чисть, — сказала Олёна. — Там ещё корзина. Чешую в ведро, в огонь не кидай.
Дуняша постояла с лещом в руках. Потом села на чурбак возле корзины, положила рыбину на колено и стала скрести. Скребла неумело, от головы к хвосту, и чешуя летела ей на подол.
— От хвоста, — сказала Олёна.
Дуняша перевернула леща и стала скрести от хвоста. Чешуя полетела в ведро.
— Хорошо, хозяйка, — сказала она.
Олёна вскинула глаза и посмотрела на неё. Потом опять уткнулась в котёл. Улеба она не спросила, и никого не спросила, и никто к котлу не подошёл. Параскева видела это от своей землянки, но промолчала. Дуняша чистила вторую рыбину, рядом с Олёной, плечом к её плечу, и руки у неё больше не дрожали.
Федьку я нашёл у старой землянки, когда стемнело. Вечер был светлый, долгий, и небо над ельником оставалось зелёным. Федька сидел у входа, на земле, спиной к косяку. Внутри горела лучина: там сидели бабы с Дуняшей, и слышно было, как одна из них вполголоса читает что-то, сбиваясь. Устя спала у Олёны в избе. Федька её туда отвёл и вернулся.
Я сел рядом. Земля была ещё тёплая от дня. Федька не повернул головы.
Глиняная птица лежала у меня за пазухой, в холстине, где лежала с осени. Я сунул руку за ворот и вытащил узелок. Развязать его было трудно: пальцы под тряпицей не гнулись, как надо, и узел я тянул долго, поддевая ногтем. Федька смотрел на мои руки и не помогал. Холстина раскрылась. В ней лежали перстень, бляха, медное ушко от ведра и птица. Я взял птицу.
Она была с ладонь, глиняная, серая, с двумя дырками в спине и одной в хвосте. Обожгли её когда-то в печи, до пожара, и обожгли хорошо, до звона, а пожар её только закоптил. Я осенью вытер её о колено. На боку у неё шла полоса, проведённая пальцем по сырой глине, кривая, детская. Чья это была рука, я не знал.
— На, — сказал я. — Сам знаешь кому…
Федька взял птицу. Он положил её на ладонь и долго держал, не сжимая, будто боялся раздавить. Зимой он обещал Усте птицу из глины и не слепил: сказал это Найдёну ночью в землянке, а я стоял за дверью и слышал. Откуда она у меня, он не спросил. Он провёл пальцем по полосе на боку, от головы к хвосту. Потом ещё раз.