Улеб поглядел на коня, потом на меня. Глядел долго. У меня взмокла рука, в которой был повод, и я перехватил его другой. Тихон открыл рот и закрыл. Егор сплюнул себе под ноги.
– Тащите, – сказал Улеб.
Он повернулся и пошёл вдоль вала к лесной стороне, туда, где стоял в дозоре Найдён. Шёл он не торопясь, обычным своим шагом, и ни разу не обернулся. До самого вечера его голоса на холме никто не слышал.
Спор этот я выиграл. Выиграл у него, при чужих, и все это видели: и Лукьян, и Тихон с сыновьями, и Егор. Я стоял у края с поводом в руке и глядел, как Гюрята с Первушей обвязывают внизу крайнее бревно, а глядеть в спину Улебу не мог.
– Давай, хозяин! – крикнул снизу Гюрята.
Я потянул повод. Конь налёг, хомут врезался ему в плечи, и бревно, цепляясь концом за глину, поползло наверх.
Тын Гюрята ставил по валу, со стороны реки. Он прошёл по его гребню и прочертил палкой черту, вдоль которой мужики копали узкий ров, по колено, под колья будущего частокола. Брёвна ставили в ров торчком, комлем вниз, вплотную одно к другому, и засыпали глиной, и утаптывали её ногами. Сверху били колотушкой до тех пор, пока бревно не переставало ходить.
Брёвен со взвоза, когда их втащили все, вышло одиннадцать. Гюрята поставил их по обе стороны прохода, и они встали там короткой стенкой, а дальше по валу шла одна черта пяткой. Остальное надо было рубить.
Рубили за распадком, где стоял ближний ельник. Первуша с Найдёном валили и обрубали сучья, а лесину вытаскивал конь. Водил его чаще я. До холма с лесиной на волокуше было полдня ходу туда и обратно, и всё по сырой низине, где конь проваливался по бабки. Коня я чистил всю весну, он шёл за мной без повода, и мужикам это было на руку: им оставалось рубить. На подъёме у распадка конь вставал, и я стоял рядом с ним, пока он отдыхал, а потом брал за хомут и шёл первым. Лесина за нами ползла, сдирая дёрн. За день мы делали две ходки, если не ломалась волокуша, а на тын шло бревно в рост и ещё в половину.
По половине каждого бока, куда брёвен уже не хватало, пошли жерди: их привязывали лыком к кольям, а колья забивали прямо в склон, наискось, чтобы держались за глину.
Гюрята не умолкал с утра до темноты. Он показывал руками, как ставить, кричал на тех, кто ставил не так, хватал за плечи и переставлял, как переставляют колья. Выселковские слушались сразу: у себя они тоже жили при старшом, и для них один старшой от другого мало чем отличался. Люди из Щучьей Заводи делали, что велено, но ворчали. Им не нравилось, когда их берут за плечи.
– Ровней ставь! – кричал Гюрята через ров.