Когда портал погас, король снова повернул голову к статуям Праотцов. Так и просидев пару минут, молча, он вдруг махнул рукой и вокруг него исчез звуковой заслон. Морнелий прошептал.
— Наурика… Моя любимая жена Наурика… Что же ты не идешь ко мне, а лишь подсматриваешь из молельни? Разве не клялась ли ты мне в вечной любви?
Наурика вышла из-за приоткрытой двери молельни, бледная и напуганная. Медленным шагом она подошла к своему мужу, села на скамью и также медленно трясущимися руками надела тому на лицо шелковый платок, затем водрузила на его голову корону. Дети вышли следом, ничего не понимающие, ибо они ничего не видели и не слышали, стоя у матери за спиной и забившись в угол комнатушки.
— А где этот чертов изменник? — вскрикнул Флариэль, оглядываясь.
— Он ушел, сын мой. Он — безумен. Вставайте на колени и молитесь, дети мои, молись, моя жена, ибо боги отвели от нашего рода угрозу.
Никто ничего не понимал, но вся королевская семья вместе рухнула ниц на колени перед статуями и обратила полные слез глаза к Праотцам. И лишь Наурика стояла на коленях вполоборота, будто молилась она не беломраморному Прафиалу, а мужу своему, в сторону которого были обращены ее красные глаза. А сам же Морнелий, осунувшись, апатичный и равнодушный ко всему, сидел на скамейке.
Когда в храм на рассвете ворвалась перепуганная гвардия и обнаружила живую семью, все в ужасе распахнули глаза. И также попадали ниц в молитвах, не веря, что архимаг, который вошел в храм, чтобы вершить правосудие, никого не убил. Весть эта разнеслась по мертвому замку, в котором еще шли локальные сражения с теми, кто почему-то не смог покинуть дворец по портальным камням, ибо они все вдруг растеряли силу.
Тропа мести
Глеоф.
В это же время.
Закат на небольшой речушке уже давно потух, а рассвет только-только должен был наступить, но Филипп продолжал смотреть с холма вдаль. Небо затянула морозная дымка, даже звезды пропали.
Но графа не пугал ни ветер, ни холод. Он, сидя на коленях, снял с головы шлем с подшлемником. Злой ветер тут же растрепал седые пряди. Филипп опустил глаза и посмотрел на плюмаж в шлеме, погладил сначала перья, затем, спустившись сухими пальцами, и рельеф гравировки. Лицо его казалось спокойным, но в синих глазах разлилась печаль.
Когда он рос, ему, еще юнцу с пухом на лице, вкладывали в голову мысли о величии совета. Когда он выпивал своего господина, Ройса, чтобы стать следующим Тастемара, он готовился стать одним из старейшин. Совет довлел над ним всю жизнь: и до того, как дар потек по жилам Филиппа, и даже спустя четыре сотни лет. Все осознанное бытие проходило под его могущественной дланью, которую олицетворял в себе Летэ фон де Форанцисс.