Повинуясь какому-то внутреннему движению души, рыцарь вместо того, чтобы уйти, неуверенно присел на корточки рядом с графом. Не положено это было ни по уставу, ни по титулу, но Филипп остался безмолвен.

Сэр Рэй зябко поежился, отстегнул с пояса серебряную флягу и жадно припал к ней губами. В глотку ему потекло теплое вино, согретое давеча у костра.

— Господин. Дело совсем дерьмо, да?

— Дерьмо, — холодно кивнул Филипп.

— Это снова с Уильямом связано?

— Да…

И, подумав, граф продолжил:

— Я стучал лбом о камень, Рэй, пока не разбил голову.

Рыцарь снова приложился к вину, чтобы прожечь простуду в горле. В последние годы он стал много болеть. Раньше спал в любую погоду на голой земле, подложив под голову одно лишь седло — и не брала его никакая хворь. А теперь стоило вспотеть в стеганке, и сразу же прохватывала его какая-нибудь гадость. То зубы посыплются, то волосы, то лихорадит по неделе. Видать, думал сэр Рэй, скоро сам Граго за ним придет. Ну что ж, пусть тогда побегает за ним по всему северу.

Филипп молчал, глядя в сторону Йефасского замка, который был скрыт за далекими горбатыми холмами. Тихо кружил снег.

— Я старался доказать главе нашего совета, что они не видят того очевидного, которое как на ладони лежало перед ними долгими столетиями, — наконец, тихо сказал он. — В совете уже не первая пропажа старейшин. Ложь… Они купаются в ней, но до сих пор не осознают. Меня учили жить по чести, Рэй, и я хотел соответствовать желаниям своего отца, пусть и не родного. Однако оказалось, что честь ныне — монета дешевая. Одного я не понимаю — когда я упустил это мгновение обесценивания? Или я был слеп всегда, как и они?

— Так вас не услышали?

— Нет.

— Но почему так?

— Я в их глазах безумец, — помолчав, Филипп продолжил. — И они правы.

— Да в вас безумия, мой господин, не больше, чем во мне — молодости! — воскликнул сэр Рэй. И снова приложился к фляге. — В ваших годах невозможно быть безумным!

— Порой даже невинные и молодые души плутают в самих себе, а что уж говорить о нас; долгие годы даруют нам лишь опыт, но не мудрость. Наивно полагать, что годы дают разгадку ко всем вопросам — они скорее становятся проводниками в темные чертоги души, где мы плутаем в собственных заблуждениях. И чем старее эти пещеры, тем больше мы теряемся в них, не видя белого света.

Филипп снова умолк. Он вспомнил добросердечный, чистый взгляд Уильяма, омраченный ненавистью во время суда, и продолжил.

— Мы так стары, Рэй, что очень часто у нас перед глазами стоят воспоминания молодости, которые мы переносим на новые лица. А когда кто-то так остро напоминает уже мертвых, но дорогих нам, то прошлое встает перед нами непреодолимой стеной, зима нам начинает казаться летом, а ночь — днем. Наверное, это действительно так. Наверное, они правы. Это безумие. Ведь родные уже обращены в прах, а мы — еще здесь.