Правда, довольно скоро однообразие начало подтачивать мою бдительность. Ночь в лесу Обречённых не баловала красками. Обзор замер на границе в каких-то двадцать шагов, за которыми начиналась непроглядная стена мрака.

Я всматривался в этот крохотный пятачок земли, пока перед глазами не поплыли тёмные круги.

Чёрные, скрюченные стволы деревьев застыли в мучительных позах, будто их застигла смерть в момент невыносимой агонии. Кустарник, полностью лишённый листвы и изъеденный какой-то мерзкой болезнью, походил на груды обглоданных костей. На его голых ветках набухали уродливые, сочащиеся наросты, напоминающие гниющие опухоли. В бледном свете луны казалось, что из них вот-вот брызнет густая чёрная слизь.

Вокруг не было ни движения, ни малейшего намёка на нормальную жизнь. Если бы не затяжной, леденящий душу вой, то и дело доносившийся с разных сторон и перекатывающийся по верхушкам деревьев, можно было всерьёз решить, что я оказался в абсолютно безжизненном месте.

От скуки и желания хоть немного унять зудящее беспокойство я решил поупражняться.

После возвращения из Мира теней само моё восприятие стихии претерпело странную, почти пугающую трансформацию. Раньше наполнение резерва напоминало попытку собрать капли в дырявую чашу, мечась по тёмной комнате.

Зачастую энергия утекала быстрее, чем я успевал её фиксировать.

Но теперь в этой воображаемой комнате внутри моего разума появилась дверь. Массивная преграда, за которой бурлило целое море той самой силы.

Разумеется, открывать её я не собирался.

Даже сквозь неё я явственно, на каком-то животном уровне ощущал на той стороне чужое присутствие. Это было нечто сродни чувству взгляда, направленного на меня.

Не знаю, каким чудом сумрачные волки умудрились меня выследить. Сторожевая башня, из которой я совершил переход обратно в свой мир, должна была выгореть дотла, не оставив никаких следов.

Впрочем, «дверь» сейчас интересовала меня меньше всего. Это была потенциальная угроза, которую мог использовать в качестве неконтролируемого оружия.

Больше всего хотелось разобраться, как выпустить «теневые» жгуты за пределы собственного тела и, что важнее, как уплотнить их до такой степени, чтобы они могли кромсать древесину так же легко, как стальной нож режет масло.

Но сколько бы я ни бился, раз за разом терпел неудачу.

Я сосредоточился на правой руке. Тень послушно отозвалась. Её щупальце привычно скользнуло от груди к предплечью, дальше по пальцу и, достигнув кончика ногтя, остановилось.

Попытался вытолкнуть её силой воли, воображая, как из пальца удлиняется гибкий теневой шип, становясь его продолжением. Но тень лишь бессильно вилась вокруг фаланги, словно не понимая, чего от неё требую.