Альмод на миг прикрыл глаза. Он никогда не был особо высокого мнения о людях в целом, внимания заслуживали единицы, остальные — безмозглое стадо, повинующееся лишь кнуту пастуха. Скорее всего, Харальд думал почти так же. Но сейчас почему-то отказывался брать в руки кнут.

Боялся, что начнут говорить, из чьего дома пошел пожар, и объявят первопричиной всех бед, заодно припомнив все прошлые грехи? Может, и так.

— Тогда вели рубить дрова для погребальных костров, — сказал Альмод. — Их понадобится много.

Не будь рядом с Харальдом телохранителей-одаренных, он мог бы подчинить ему разум, так что тот сам бы не понял. Но эти заметят.

Он коротко поклонился, прощаясь, и зашагал прочь. Хотелось закричать, что-нибудь сломать, поджечь остаток этого проклятого Творцом городка к ядреным демонам.

Он ненавидел проигрывать.

По дороге обратно заглянул в конюшню трактира — сейчас там была только одна лошадь, смирная кобылка. Никаких особых статей. Такая вполне могла принадлежать и кому-то из окрестных фермеров, и одаренному, который ценит в лошади прежде всего выносливость, не красоту. Вернулся в трактир, поинтересовался у Рауда, не продаст ли, дескать, надоело ноги сбивать. Тот покачал головой — не его, пришлой одаренной, пусть господин целитель с ней и договаривается, если хочет. Альмод кивнул, заставил трактирщика забыть этот разговор. Забрал заказанные перья, тут же обрезал лишнее, оставив лишь два дюйма полого стержня. Остальное вернул Рауду, запасливому человеку сгодится для письма.

Трактирщик время от времени становился и писцом для неграмотных, а такими и среди жителей Мирного, и среди его постояльцев были почти все. Рауд вытаращился недоуменно, дескать, зачем кто-то отдает почти целые перья, оставляя себе огрызки, которыми совершенно неудобно писать. Но вопросов задавать не стал.

Голоса из шалаша Лин он услышал издалека, выругался про себя — велел же никого не пускать! Заметив его, люди, до того сидевшие у соседних шалашей и наслаждавшиеся чужим разговором, очень быстро исчезли с глаз. Кто-то нырнул в свое жилище, самые умные тут же вспомнили, что у них есть неотложные дела на другом конце лагеря.

— Кончай ломаться, — услышал Альмод. Говоривший был не слишком трезв и явно зол. — Вади уже больше года как нет.

— Уйди, пожалуйста, — еле слышно прошелестела Лин.

— Заладила, «уйди» да «уйди». И нечего врать, что целитель велел ни с кем не говорить и никого не пускать. Не нужна ты ему.

Альмод покачал головой. Лин знала своих соседей куда лучше него.

Год назад, объявившись в городе, он просто собирался пройти из конца в конец, стучась в двери домов, вокруг которых было чисто — по его меркам, а не меркам местных — и спрашивая, не возьмет ли кто на постой. Дом Лин был третьим, и она согласилась, спросив лишь, не помешает ли господину ребенок. Ребенок ему мешал не больше, чем домашний кот: бегает что-то у хозяйской юбки, лепечет, а раскапризничается — так можно и усыпить, мать только благодарна будет.