В его руке появляется помятый тюбик с мазью от ожогов. Откуда он его вытащил — из кармана брюк, из-за изголовья кровати или держал в кулаке все это время — я не успела засечь.
— Твоя, доктор, твоя. — спокойно отвечает он. — Мнишь себя бессмертной?
— Отвали, придурок. — огрызаюсь, но на него это не действует. Калет просто не отвечает.
Медведь зубами срывает колпачок с тюбика и выдавливает на свои огрубевшие пальцы мазь. Он осторожно наносит охлаждающую субстанцию на обожжённую ткань.
Контраст между анестезирующим составом и пульсирующим жаром моей искалеченной кожи оказывается настолько резким, что я невольно выгибаюсь в пояснице. Калет не проявляет никакой пошлости его шершавые подушечки пальцев двигаются филигранно, прорабатывая каждую фалангу.
Эта близость, когда его обнажённое по пояс тело нависает сверху, напрочь перекрывает кислород. Я вижу каждую мелкую капельку пота на его ключицах, хотя в помещении прохладно.
— Не шипи, Вика. — тихо произносит он, впервые называя меня по имени, пока аккуратно распределяет мазь по левой, менее пострадавшей кисти. — Это единственный способ сохранить твои руки. Они тебе ещё понадобятся. И мне тоже.
Какое-то время слышно только дыхание и свист ветра за окном. Внутри всё скручивается от странного резонанса: вместо беспощадной туши надо мной нависает человек, чья собранность и холодная расчётливость кажутся куда взрослее его лет.
— Зачем эта показная жестокость, Калет? — сбавляю тон, внимательно вглядываясь в его потемневшие глаза. — Ты ведь мог просто сказать. Зачем ломать, если можно договориться?
Он втирает остатки мази в покрасневшую кожу.
— Мир не договаривается, пантера. Когда на улице шторм, уговоры не затыкают дыры в крыше. Порой нужно быть бескомпромиссным, чтобы отсечь лишние сомнения. Жестокость — это просто инструмент. Как твой скальпель. Он отсекает некроз, прежде чем все клетки в живом организме погибнут.
— Но люди — не гниющая ткань. — подаюсь навстречу. — Управляя страхом, ты получишь только предательство в спину.
— Страх заставляет оглядываться. — уголок его губ чуть дергается. — А уважение зарабатывается через поступки и со временем.
Повисает пауза. И тут до меня доходит.
Его ладонь давно не держит мои руки. Они свободно лежат на животе. Я только что лежала расслабившись, тяжело дышала и вела диалог о морали с человеком, который недавно завалил меня на кровать.
Румянец обжигает щёки.
Резко подтягиваю колени, вырывая ноги из плена его бёдер, и одним движением скатываюсь на край кровати. Вскакиваю, одёргивая рукава кофты. Калет провожает меня долгим взглядом.