— Здравствуйте, почтенный. Чем обязаны визиту? — Дольский, несмотря на некоторый комизм ситуации, полностью серьезен. — Что-то случилось?

— Господин офицег, слава Всевышнему, нет. Но мы очень опасаемся, что может случиться…

— Проходите сюда, садитесь, отдохните с дороги. — Оборачиваюсь к немцу. — Stuhl! [3]

Тот со всей поспешностью, на какую способен, ставит поёрзанный венский стул перед удивленным до невозможности стариком. Несколько секунд на раздумье, потом осторожность старого еврея берет верх.

— Господин офицег, я очень благодаген, но лучше я постою… Таки я только хотел попгосить господ офицегов, чтобы ваши смелые солдаты не забигали у нас последнее. Эта зима была очень суговой, и, несмотгя на то, что некотогые люди умегли на тяжелой габоте, еды осталось очень немного…

— Не понял, кто-то из наших пошел по домам?

— Нет, что вы, господин офицег! — Старик взволнованно выставляет перед собой морщинистые руки. — Я таки хотел пгосить, чтобы етого не случилось!

— Виноватый, вашбродь… — подает голос уже наевшийся Феськин. — Оне тож на узкоколейке работали. Да и германцы всех ихних баб снасильничали…

— Да, гегманские солдаты очень плохо обходились с нашими женщинами… — Староста печально качает головой. — Нескольких даже убили за то, что они не хотели…

Ну, ни фига себе в сказку попали!.. Анатоль с полувзгляда понимает невысказанное и одобрительно кивает.

— Вот что, почтенный… Как представитель русского командования разрешаю забрать все продовольствие, оставшееся на складе. И сено для скота — тоже, если он остался. Мы сейчас загрузим несколько саней и отвезем консервы в деревню. Надеюсь, вы сможете справедливо распределить продукты среди людей?

Старик от услышанного превращается в соляной столб, затем пытается бухнуться на колени, чего мы ему, конечно, не позволяем, и в состоянии обалдения удаляется нести «благую весть» своим соплеменникам. А я, достав папиросу, пытаюсь задуматься о смысле бытия, но мое внимание снова привлекает унтер Феськин.

— Вашбродь, дозвольте обратиться!.. А чегой будет с германцами?.. Ну, которых ваши возле барака спутали?..

— Пока еще не решил… Курить хочешь? На, бери на всех, — протягиваю ему портсигар, заметив жадный взгляд и то, как он втягивает в себя воздух.

— Благодарствуем, вашбродь!.. — Бедолага бережно вытягивает четыре папиросины и продолжает: — Есть там фельдфебель, толстый кабан такой… Старшой у них… Отдайте эту сволочь нам, а, вашбродь? Христом Богом молим!..

— И что вы с ним делать будете?

— А то же, што и он с нами делал! Во, гляньте! — Феськин поворачивается ко мне спиной, задирая вверх остатки гимнастерки… Ох-х! Твою ж мать!.. На спине нет живого места, сплошные багрово-синие рубцы с черными струпьями запекшейся крови. И давние, почти затянувшиеся, и новые, еще вчера, наверное, кровоточившие. Ну, с-суки!.. Михалыч, оторвавшись от окна, тоже смотрит на исполосованную кожу, затем подходит и очень тихо, чтобы никто больше не услышал, шепчет мне почти на ухо: