— Нет. — Мой голос звучит твердо, как обледеневший асфальт под ногами. — Ты мне испортил год жизни своим шумом. Я вызывала тебе полицию, Никита! Мы враги! Я не буду играть в твою «идеальную невесту» для твоих родственников.

Делаю резкое движение, пытаясь обойти его и наконец-то пойти домой, к своему тихому, пустому и предсказуемому вечеру. Но Волков снова оказывается передо мной, широко расставив руки, словно защищая ворота.

— Всего один день, Полина! Завтра вечером они уезжают. Один день… и они уедут, я получу довольных родственников, а ты получишь… — он делает паузу, и в его глазах вспыхивает огонек настоящего вдохновения. Он нашел козырь… — Пожизненную тишину после десяти. Я напишу расписку! Буду ходить по квартире в тапочках! Выброшу колонки! Куплю тебе годовую подписку на любой стриминговый сервис! Что захочешь…

Я смотрю на него, на его искренне-отчаянное лицо, на котором сейчас нет и тени привычной наглости. На его пальто, в котором он выглядит как герой рождественской мелодрамы, а не как мой личный кошмар, воплощенный в виде соседа. В голове прокручиваются все эти бессонные ночи, ссоры, звонки в полицию, чувство бессилия в три часа ночи под аккомпанемент его басов. И вот он — шанс на мир. Реальный, осязаемый.

— В жизни больше не назову тебя Цербером… — почти шепотом добавляет он, и в его голосе слышится такая искренняя покорность, что во мне что-то сдает позиции.

Никита не сводит с меня растерянный и полный отчаяния взгляд. Сейчас он похож на загнанного в угол щенка, который готов на все, лишь бы его не выгнали на мороз. Неужели дедушка с бабушкой так важны для него, что он готов на такой бред, только бы не огорчить их? Интересно, будь у меня такие родственники, я бы тоже ради них сделала что-то подобное? Мысль о том, что у этого невыносимого хама есть какая-то своя, важная для него семья, вызывает во мне странное, щемящее чувство.

— Они действительно завтра вечером уезжают? — переспрашиваю я, и в голосе моем уже слышу ту самую слабину, которая выдает меня с головой. Господи, ну почему я такая добрая… и меня так легко уговорить, когда речь идет о тишине и спокойствии?

— Клянусь! — он чуть не подпрыгивает от облегчения, и его лицо озаряется. — У них билеты на поезд в семь. Мы просто проводим их, и все. Один вечер, одно утро и полдня. Я буду твоим самым тихим и послушным должником.

— Только после десяти — гробовая тишина, — говорю я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь вложить в свой взгляд всю серьезность своих намерений. — Ни единого звука. Ни музыки, ни криков, ни перфоратора. Ни твоего знаменитого « Только 'Яшин»! Только «Динамо»! .