Когда металл лёг на стол рядом с мечом, Ясна вдруг почувствовала, что зал смотрит уже не на маршала.
На неё.
Потому что он уходил под арест. А она оставалась.
Человек. Травница. Чужая. Та, что слишком много видела и слишком громко говорила.
Одна против всего дома, который только что добровольно позволил отрезать себе сильнейшую руку.
Рагнар шагнул к выходу между двумя воинами.
На миг задержался.
— Ясна.
Она не подошла. Не смогла. Если подойдёт сейчас, выдаст слишком многое — страх, ярость, то опасное, непрошеное чувство, которое уже нельзя было назвать просто уважением.
— Что? — спросила она хрипло.
— Думай дальше.
Только это.
Не прощание. Не просьба беречься. Не красивое обещание вернуться.
Думай дальше.
Потому что именно это он от неё ждал. Именно это оставлял ей вместо щита, меча и своей тяжёлой руки на её плече.
Потом его увели.
Дверь каменной палаты закрылась не сразу, но звук всё равно показался Ясне окончательным.
Шум в зале вернулся почти мгновенно. Кто-то уже спорил о постах, кто-то о поиске Эйры, кто-то требовал открыть нижние конюшенные проходы и допросить садовницу. Начальник внутренней стражи принимал кивки и приказы так быстро, будто делал это не впервые. Хорн Велд держался достаточно печально, чтобы все видели в нём оскорблённого родича, а не человека, только что подтолкнувшего чужое падение.
Ясна стояла в самом центре этого гула и впервые за всю ночь почувствовала себя по-настоящему одинокой.
Не потому, что рядом не было союзников.
Потому, что она одна из всех в этой зале увидела главное.
Не яд.
Не печати.
Не тайные ходы.
А пустое место, которое только что открылось наверху.
И всех, кто уже начал примерять его на себя.
Она медленно повернула голову к начальнику внутренней стражи.
Тот как раз отдавал первые приказы временного командования.
Слишком ровно. Слишком уверенно. Слишком быстро для человека, которого только что внезапно поставили над домом.
И тогда Ясна поняла окончательно: настоящая цель убийцы — не Эйра и даже не кровь между кланами.
Настоящая цель — власть, которая приходит не после победы на поле.
А после падения одного человека внутри собственных стен.
Шум в нижней палате не стихал, даже когда Рагнара уже увели.
Он просто изменился. Стал ниже, грязнее, злее. Голоса больше не били в лоб, как на совете, а шипели по углам, как жир на слишком горячем железе. Кто-то требовал перекрыть северные ходы. Кто-то — поднять людей Серой Реки и обыскать их покои. Кто-то уже спорил, кому именно отдать печати внутреннего дома до полудня.
Ясна стояла посреди этого гула и впервые за всю ночь не чувствовала рядом тяжёлого, опасного присутствия, к которому успела — против воли — привыкнуть.