– Что вы имеете в виду? – осведомился Крозье.
Наш оставшийся в живых капитан выглядел сегодня вечером таким изнуренным, что мертвенно-бледная кожа его буквально лучилась при свете звезд.
– Я имею в виду, – пояснил я, – что офицеры ели самые большие порции оставшихся у нас голднеровских консервов. В испорченных консервированных продуктах зачастую содержится яд неизвестного происхождения, но сильного паралитического действия. Никто не знает, что это за яд такой. Возможно, это какие-то микроскопические организмы, которые мы не в силах рассмотреть с помощью наших оптических приборов.
– Разве мы не унюхали бы запаха, если бы консервированные продукты испортились? – шепотом спросил Крозье.
Я потряс головой и схватил капитана за рукав для пущей убедительности своих слов:
– Нет. Тем-то и страшен данный яд, что он парализует сначала голосовые связки, а потом все тело. Его невозможно обнаружить или исследовать. Он невидим, как сама Смерть.
Крозье задумался на долгую минуту.
– Я прикажу всем воздержаться от употребления консервированных продуктов на три недели, – наконец сказал он. – Некоторое время нам придется довольствоваться оставшейся у нас соленой говядиной и дрянными галетами. Будем есть холодную пищу.
– Матросы и офицеры не придут в восторг от этого, – прошептал я. – Консервированные супы и овощи все же хоть мало-мальски напоминают нормальную пищу, необходимую в походе. Они могут взбунтоваться против такого сурового ограничения в столь тяжелых условиях.
Тогда Крозье улыбнулся. Странной, жутковатой улыбкой.
– Тогда я не всем прикажу воздержаться от консервированных продуктов! – прошипел он. – Вестовой Эйлмор будет продолжать есть их – из тех же самых банок, из которых он накладывал Джеймсу Фицджеймсу. Спокойной ночи, доктор Гудсир.
Я вернулся в лазаретную палатку, обошел спящих больных, а потом заполз в свой спальный мешок и сел там, устроив на коленях портативное бюро красного дерева.
Мой почерк так неразборчив, поскольку я дрожал. И не только от холода.
Каждый раз, когда я начинаю думать, что хорошо знаю одного из матросов или офицеров, я почти сразу обнаруживаю, что заблуждаюсь. Медицинская наука никогда не проникнет в сокровенные тайники души человеческой, даже через миллионы лет прогресса.
Мы выступаем завтра до рассвета. Думаю, мы больше не будем делать остановок столь продолжительных, как двухдневная остановка на берегу бухты Покоя.
45 Блэнки
Неизвестная широта, неизвестная долгота
18 июня 1848 г.
Когда у Тома Блэнки сломалась третья по счету деревянная нога, он понял, что это конец.