Вместо этого я выходил из палатки и плакал, предварительно убедившись, что поблизости нет никого из офицеров или матросов.
Капитан Фицджеймс скончался в три часа восемь минут пополудни сегодня, во вторник шестого июня, в год тысяча восемьсот сорок восьмой от Рождества Христова.
Неглубокую могилу для него уже выкопали. Камни для покрытия могилы уже собрали и сложили в кучу. Все мужчины, способные одеться и держаться на ногах, собрались на заупокойную службу. Многие из тех, кто служил под командованием капитана Фицджеймса последние три года, плакали. Хотя сегодня было тепло – от пяти до десяти градусов выше ноля, – с безжалостного северо-запада налетел ледяной ветер, и слезы замерзали на бородах или шарфах.
Несколько оставшихся в живых морских пехотинцев дали залп в воздух.
С холма над могилой вспорхнула куропатка и улетела в сторону пакового льда.
Мужчины хором испустили громкий стон. Скорбя не о смерти капитана Фицджеймса, а об упущенной куропатке, которую можно было бы приготовить к ужину. К тому времени, когда морские пехотинцы перезарядили мушкеты, птица уже находилась в сотне ярдов от нас и далеко за пределами дальности огня. (И никто из морских пехотинцев не попал бы в птицу на лету с расстояния ста ярдов, даже если бы они хорошо себя чувствовали и не дрожали от холода.)
Позже – всего полчаса назад – капитан Крозье заглянул в лазаретную палатку и дал мне знак выйти к нему на мороз.
– Капитан Фицджеймс умер от цинги? – только и спросил он.
Я признался, что так не думаю. Он умер от какого-то более страшного недуга.
– Капитан Фицджеймс считал, что вестовой, который стал прислуживать ему и другим офицерам после смерти Хора, травил его ядом, – прошептал капитан. – Такое возможно?
– Бридженс? – воскликнул я излишне громко.
Я был глубоко потрясен. Мне всегда нравился начитанный старый вестовой.
Крозье помотал головой.
– Последние две недели офицерам с «Эребуса» прислуживал Ричард Эйлмор, – сказал он. – Возможно ли, что причиной смерти явился яд?
Я заколебался. Если бы я ответил утвердительно, Эйлмора точно расстреляли бы на рассвете. Кают-компанейский вестовой был тем самым человеком, который в январе получил пятьдесят плетей за свое необдуманное участие в Большом Венецианском карнавале. Эйлмор также являлся другом и доверенным лицом тщедушного и порой коварного помощника конопатчика с «Террора». Эйлмор, как все мы знали, имел нрав мелочный и обидчивый.
– Вполне возможно, смерть наступила от яда, – сказал я Крозье менее получаса назад. – Но не обязательно от яда, который давали намеренно.