– Правда? – Гудсир осторожно дотронулся до лба. Пальцы после прикосновения остались липкими, хотя он нащупал толстую корку запекшейся крови на огромной шишке. – Я зашью ссадину перед зеркалом или попрошу Ллойда сделать это позже, – устало сказал он. – Я готов идти, капитан.
– Куда, мистер Гудсир?
– В трюм, – сказал врач, подавляя приступ тошноты, вызванный одной этой мыслью. – Посмотреть, кто там лежит в угольном бункере. Возможно, он еще жив.
Фицджеймс посмотрел ему в глаза:
– Наш плотник мистер Уикс и его помощник Уотсон пропали, доктор Гудсир. Они работали в угольном бункере по правому борту, заделывали пролом в корпусе. Но они наверняка мертвы.
Гудсир мысленно отметил обращение «доктор». Фицджеймс крайне редко называл так корабельных врачей, даже Стенли и Педди, главных врачей. Они – и Гудсир – всегда оставались просто «мистерами» для аристократа Фицджеймса.
Но не на сей раз.
– Мы должны спуститься в трюм и проверить, – сказал Гудсир. – Я должен спуститься в трюм и проверить. Возможно, один или другой еще жив.
– Возможно, наш зверь тоже жив и поджидает нас там, – негромко проговорил Фицджеймс. – Никто не видел и не слышал, чтобы он покидал корабль.
Гудсир устало кивнул.
– Можно мне взять с собой мистера Даунинга? – спросил он. – Возможно, мне потребуется, чтобы кто-нибудь держал фонарь.
– Я пойду с вами, доктор Гудсир, – сказал капитан Фицджеймс. Он поднял фонарь, принесенный Даунингом. – Прошу вас, сэр.
32 Крозье
70°05′ северной широты, 98°23′ западной долготы
22 апреля 1848 г.
– Лейтенант Литтл, – сказал Крозье, – пожалуйста, передайте команде приказ покинуть корабль.
– Есть, капитан.
Литтл повернулся в сторону переполненного кубрика и прокричал приказ. Прочие офицеры и оставшийся в живых второй помощник отсутствовали, и потому вслед за Литтлом приказ проорал боцман Джон Лейн. Томас Джонсон – второй боцманмат и человек, поровший Хикки и двух других мужчин в январе, – прокричал приказ в открытый люк, прежде чем закрыть и задраить его.
На нижних палубах никого не осталось, разумеется. Крозье и лейтенант Литтл прошли по каждой палубе от кормы до носа, заглядывая во все помещения – от холодной котельной и пустых угольных бункеров до забитого тросами переднего канатного ящика в трюме. На средней палубе они проверили винную и оружейную кладовые и убедились, что оттуда вынесены все мушкеты, дробовики, боеприпасы и порох, – лишь ряды абордажных сабель холодно поблескивали там в свете фонарей. Они удостоверились, что все запасы зимнего обмундирования за последние полтора месяца вынесены из баталерки, а потом заглянули в пустую кладовую капитана и равно пустую мучную кладовую. На жилой палубе Литтл и Крозье заглянули во все каюты, обратив внимание, в каком идеальном порядке офицеры оставили свои постели, полки и оставшиеся личные вещи; потом обошли кубрик, увидев подвесные койки, в последний раз свернутые и убранные на полки, и матросские сундучки, заметно полегчавшие, но по-прежнему стоявшие на своих местах, словно в ожидании ужина; потом проследовали в кормовой отсек и обнаружили заметно опустевшие стеллажи в кают-компании, где люди выбрали книги на свой вкус, чтобы взять с собой на лед десятки томов. Под конец, остановившись рядом с огромной плитой, впервые за почти три года холодной, лейтенант Литтл и капитан Крозье снова прокричали приказ покинуть корабль в открытый носовой люк, чтобы окончательно убедиться, что внизу никого не осталось. Они всех пересчитают по головам на верхней палубе, но таков был порядок.