Вчера капитан передал командование кораблем и управление всеми делами экспедиции лейтенанту Литтлу – таким образом тихо, но решительно назначив начальником Литтла, а не Фицджеймса – и объяснил мне, что он, капитан Крозье, борется с рецидивом малярии.
Это ложь.
Сдавленные стоны, которые сейчас доносятся до меня из-за переборки – и, вероятно, будут доноситься все время, пока я не отправлюсь обратно на «Эребус» завтра утром, – свидетельствуют не только о страданиях малярийного больного.
Благодаря своим дядьям и отцу я хорошо знаю демонов, с которыми капитан борется сегодня ночью.
Капитан Крозье – человек, приверженный крепким спиртным напиткам, и сейчас либо запас означенных напитков иссяк, либо он решил своею волей избавиться от пагубной привычки во время своей болезни. Так или иначе, он претерпевает адовы муки и будет жестоко страдать еще много дней. Возможно, он повредится рассудком. Тем временем этот корабль и эта экспедиция остались без своего истинного командира и руководителя. Его приглушенные стоны – на корабле, пораженном тяжелым недугом и охваченном отчаянием, – просто разрывают сердце.
Мне бы очень хотелось помочь капитану. Мне бы очень хотелось помочь дюжинам других страдальцев – израненных, обожженных, больных, истощенных, погруженных в меланхолическое отчаяние – на борту этого умирающего корабля. Мне бы очень хотелось помочь самому себе, ибо у меня уже появились первые симптомы ностальгии и анемии.
Да поможет всем нам Бог.
27 Крозье
70°05′ северной широты, 98°23′ западной долготы
11 января 1848 г.
Этому не будет конца.
Боли не будет конца. Тошноте не будет конца. Ознобу не будет конца. Ужасу не будет конца.
Крозье корчится на своей койке под заледенелыми одеялами и хочет умереть.
В редкие периоды ясного сознания Крозье страшно жалеет о самом разумном поступке, который он совершил перед тем, как уединиться со своими демонами; он отдал свой пистолет лейтенанту Литтлу, без каких-либо объяснений, единственно лишь наказав Эдварду не возвращать оружия, покуда он, капитан, не потребует его обратно, находясь на верхней палубе и снова одетый по всей форме.
Сейчас Крозье заплатил бы любые деньги за свой заряженный пистолет. Эта боль невыносима. Эти мысли невыносимы.
Его бабушка со стороны рано умершего отца, Мойра, была парией, отверженной и неприкасаемой в семействе Крозье. В свои восемьдесят с лишним лет Мемо жила через две деревни от них – огромное, уму непостижимое непреодолимое расстояние, – и семья его матери никогда не приглашала ее на семейные праздники и никогда не упоминала вслух о ее существовании.