— Вова, прости, — бормочет старшая, заводя меня в вагончик.

Она стаскивает с меня куртку, а я не могу выйти из ступора. Позволяю вести себя, засунуть руку под кран, промыть рану. Всё происходит словно не со мной, я вроде физически здесь, но меня нет. Только смотрю, как в раковину настырно течет розовая вода, но боли нет. Или она затихла так же, как и мысли в голове.

Дурацкий день не мог закончиться иначе. Идиотская жизнь не может быть без проблем.

На рану льется перекись, шипит от крови, потом сверху падает чистая марля. Людмила Михайловна точно умеет работать с укусами, потому что делает все методично и профессионально. Стискивает руку, чтобы остановить кровотечение, а сама дрожит. От страха или чего-то еще, я не понимаю и не спрашиваю. Лишь держу уставшую руку, позволяя позаботиться о себе.

Когда кровь перестает сочиться из раны, Людмила Михайловна усаживает меня на стул. Я смотрю на следы от зубов на внешней и внутренней стороне руки, и все равно не чувствую боли. Вижу собственное мясо, порванную кожу, где наверняка останутся шрамы, а внутри эхо. Мне никак, я с трудом осознаю произошедшее, будто смотрю какое-то дурацкое кино.

— Хозяева Графа издевались над ним, — тихо говорит старшая, накладывая пластырь на рану. — Били его, голодом морили. Мы привезли его сюда, а он вообще никого к себе не подпускал. С трудом кормить его удавалось. Людям не доверял.

Она вздыхает и фиксирует пластырь повязкой. Кончики ее пальцев слегка дрожат, но бинт наматывает уверенно и плотно.

— Даже усыпить хотели, потому что боялись его все. А потом он начал отходить. Но до сих пор не любит шум, крики и большие предметы.

Людмила Михайловна затягивает бинт и смотрит на меня жалостливым взглядом.

— Вова, извини. За нападение я могу подать заявку на усыпление.

— Не надо, — говорю тихим, хриплым голосом. — Не делайте этого. Я сам виноват. Пришел не в настроении, случайно замахнулся метлой.

Она вздыхает, но я правда понимаю свою вину. Знал же, что собака с характером, и ему мои проблемы совершенно не нужны. А он просто попытался защитить себя. Слишком много боли ему причиняли, чтобы стоять в стороне, пока в твою сторону замахиваются.

— Ты больше не придешь, да? — с отчаянием говорит она. — Я все понимаю и не осуждаю. Я позвоню, когда зарплата будет…

— Приду, — киваю я аккуратно кладу руку на колено.

Хочу добавить, что теперь у меня просто нет выбора. Долг никуда не денется, и не будь его, я бы, конечно, бросил эту работу. Но теперь мне придется ходить как минимум до зарплаты.

Людмила Михайловна благодарно кивает и отправляет меня домой. Я медленно переодеваюсь, ухожу из приюта и сажусь в автобус. И только сейчас приходит боль. И понимание, что все могло закончиться не только надкушенной рукой.