— А ну как помещик списков не подает? — Илья Васильевич поднял глаза. — У меня таких с десяток наберется. Сидят в имениях, на бумаги смотрят, как на подать.
— Списки создает не помещик, а волостные управы, — ответил Олешкин. — А если кто вздумает этому помешать или воспротивиться, то тут уже наша работа — вразумить такого помещика. Потому и в председатели нас, исправников, ставят. Без списка комиссия слепая: она не знает, кто у помещика в деревне умеет сеять, кто знает кузнечное дело, кто умеет вальцевать крышу.
— А ежели увещевания не действуют?
Олешкин помолчал, будто взвешивая, что говорить при мне.
— Это можно трактовать, как противодействие воле государя, — сказал он. — Право первого выбора у того, кто деньги внес. А кто противиться будет и увещеваниям не внемлет, того и судить будем по закону тогда.
Капитан хмыкнул и записал.
— Понятно.
Я сидел у двери и до поры молчал. Кузнецовский капитан мне нравился тем, что спрашивал по делу, а не для того, чтобы изъяны найти или как-то раскритиковать новое начинание. Такие люди любят разобраться во всем самостоятельно, и хорошо, что я его к Олешкину привез. Иначе бы мне пришлось все то же самое самому говорить, когда бы в Кузнеце начали реформу внедрять.
— У нас большая часть деревень на барщине, — сказал он, закрывая книжку, в которой делал пометки. — Мужик к барину каждый день ходит, барин его по имени знает. Ваш петровский мужик оброчный, ему артель — дело привычное. А наш что скажет, когда я ему про паи объявлю?
— У нас тоже оброчный не весь, — ответил Олешкин. — В Петровском на барщине половина. Оттого и начали со списков: покуда управы не узнают, что в волостях мужик умеет, ни одна артель не сойдется.
— И кто на площади объявляет о государевой воле? — спросил Устинов и посмотрел не на Олешкина, а на меня. — Вы, Роман Сергеевич?
— На площади объявляет власть. И в Петровске, а до того в Хвалынске, я был ее представителем. В той же Дубовке, а потом в Царицыне объявлял государеву волю господин Самарин. А дальше дело за комиссией. Кто у вас объявит — я пока сказать не могу. Может и я, а может и кто иной.
Ответить он не успел: за окном хрустнул снег под полозьями, и в сенях затопали, сбивая снег с валенок.
Дверь отворилась, и первым вошел Губин, в шинели, с набившимся за воротник снегом. За ним, придерживая папку под мышкой, шагнул Семенов.
— Роман Сергеевич, — Губин пожал мне руку и кивнул Олешкину, — простите, что не с поклоном. Не до беседы. Борис Брониславович, Федотов где?
— Дома, — Олешкин подобрался. — Никуда не отлучался. У дома двое моих с вашего отъезда стоят.