Обычно в его кабинете не лежало ни одной лишней бумажки. Сегодня же документы были разложены по всему столу, ровными рядами, как товар на прилавке. Три папки, книга в коленкоровом переплете, отдельно листы с печатями и за ними пачка тонких листов, исписанных бисерной строкой. Олешкин сидел в своем кресле, выбритый до синевы, и обстоятельно говорил.
Кузнецовский капитан сидел на табурете сбоку от стола, положив на колено книжку в кожаной обложке, и держал огрызок карандаша. Широкий, седой, с красными от мороза руками, он в этом кабинете выглядел медведем, который занимает половину места. Олешкин рядом с ним казался еще суше и аккуратнее.
При моем появлении они хотели подняться, но я махнул рукой и пристроился на стул у двери, наблюдая за ними.
— Вот, извольте смотреть, — продолжил Олешкин свои объяснения, подвигая к коллеге первую папку. — Дело у нас начато восемнадцатого числа. Комиссия учреждена в тот же день, состав временный. Председатель — я. Казначей из депутатского собрания, он в уезде всю налоговую бухгалтерию ведет и недоимки по деревням помнит без книги. Агроном — из имения господина Федотова, второй год поднимает у него урожайность. Вошел покуда временно, до утверждения из Саратова.
— А жалованье им откуда? — капитан, которого звали Устинов Илья Васильевич, поднял карандаш и приготовился писать.
— Жалованья казна не дает. Содержание сперва идет из пожертвований. У нас, например, пятьсот рублей дал помещик Федотов, шестьсот — двое других дворян. После жалованье будет выплачиваться из артельных сборов, поступающих в казну.
— Пятьсот, — повторил Устинов, записывая. — Это который у торговых рядов?
Олешкин на мгновение задержался с ответом.
— Он самый.
— Наслышан, — кивнул капитан и больше ничего не добавил.
Олешкин перевернул лист.
— По волостям разосланы приказы о выборах временных голов и писарей. На текущий момент выбор волостных голов везде закончен. Списки крепостных с умениями и с тем, кто в какую артель просится, начаты во всех волостях, полностью закончены в пяти. По артелям: пока расписано шесть артелей, но формирование продолжается.
— Восемь волостей, — протянул Устинов, черкая карандашом у себя и не поднимая головы. — У нас одиннадцать.
— Тем паче, — кивнул Олешкин. — Порядок везде один, а волостей у вас больше, значит и писарей надобно больше, и бумаги.
Он говорил ровно и складно, как человек, который повторял это про себя не один раз, и я поймал себя на том, что слушаю его с любопытством, будто впервые. Тот Олешкин, что стоял передо мной после площади, сухой, с фуражкой у груди, и переживал, что не разогнал толпу, исчез. Этот Олешкин показывал свое хозяйство и делал это с тем тихим удовольствием, с каким хозяин водит гостя по новому дому.